— Ты жестокий, — строго говорит Всеслав.
— Жестокости меня научили христиане. Они еще зажгут по всей Европе свои страшные костры, и живое человеческое тело зашипит на огне.
— Прошу, оставь меня, — умоляюще смотрит на Перуна Всеслав.
— Я исчезаю. Я возвращаюсь в болото, — сразу стихает Перун. — Помни: я буду следить за тобой.
Всеслав проснулся. В порубе — темень, тишина… Спят сыновья. Ростислав почмокивает губами. Князю стало страшно, даже сердце сильнее забилось в груди. Он поднялся на ноги, ощупью подошел к стене, ладонями дотронулся до теплого дерева. Это сразу успокоило его. Всякий раз, когда было неуютно, безысходно на душе, когда в отвратительном холоде обмирало сердце, он искал дерево, не обязательно живое, искал что-нибудь деревянное и клал на него ладони. И чувствовал себя лучше, уверенней, будто животворная сила начинала струиться по всему телу. Возможно, дерево отдавало ему то солнце, ту теплоту, которую день за днем запасало в себе, когда еще росло, когда было зеленым и шумным.
После допросов в великокняжеском дворце, после долгих разговоров с монахами цепи со Всеслава сняли. Монахи говорили, что святой Феодосий попросил об атом самого Изяслава. И киян начали подпускать к оконцу поруба. Тот, кто хотел, подходил, садился на корточки, звал Всеслава или его сыновей и начинал разговор. Больше приходило тех, кто люто ненавидел новую веру. Много приходило полочан с Брячиславового подворья, расположенного неподалеку от поруба. «Подожди еще немного, князь, — говорили они шепотом, — Освободим тебя, твоих сыновей из темницы, увидишь Полоцк, сядешь на полоцкий трон». Его волновала преданность всех этих незнакомых людей, ремесленников и купцов, с которыми, если бы не плен, не этот поруб, он, возможно, никогда бы не встретился в Полоцке или Менске. Он смотрел на них снизу вверх, становился так, чтобы они видели его лицо, часто становился вместе с сыновьями и во время этих разговоров всегда старался быть бодрым, даже веселым.
К оконцу подходили разные люди. Были и недоброжелатели; они радовались его горю и унижению. Раз приковыляла старуха с посошком, позвала сухим черным ртом:
— Князек, где ты? Покажись, князек!
Он показался, увидел доброе желтоватое личико, васильковые, на диво яркие глазки.
— Чего тебе, мать? — ласково спросил Всеслав.
И вдруг старуха вынула из узелка, который держала в левой руке, и швырнула прямо ему в лицо большую болотную лягушку вместе с горстью болотной грязи.
— Съешь! — радостно заверещала старуха. — Съешь, антихрист, лягушку! Это тебе за поганство твое! За чары твои лесные-болотные.
— Ведьма! — крикнул Всеслав и погрозил кулаком.
Но это не очень чтобы обидело или расстроило его. За свою уже немалую бурную жизнь (как-никак тридцать девять солнцеворотов [32] прожил на земле) он повидал множество людей, целое море. Разной высоты и чистоты бывают волны на море. Так же и люди.
В юности, не будучи еще полоцким князем, он часто думал: «Неужели люди, все живые люди, что ходят под солнцем, не могут однажды собраться на вече и договориться между собою делать друг другу только добро. Нет же на свете таких людей, которые хотят, которые желают, чтобы им причиняли боль». Пожив, повоевав, много повидав, Всеслав понял, что только чудаки могут мечтать об этом, потому что человечество, к сожалению, не может одновременно задуматься. Кто-то думает, кто-то страдает, а кто-то смеется или пьет вино, один плачет, другой спокойно спит.
В порубе он ощутил голод по написанному слову. Он всегда любил читать и собирал, где только мог, старые пергаменты, святые писания, ромейские, болгарские, киевские… Он и сыновей приучил к чтению, и в Полоцке все вместе они засиживались над пергаментами до глубокой ночи. В порубе, конечно, было не до этого, однако, когда его допрашивали монахи, он попросил, и они принесли ему пожелтевший свиток — труд грека Плутарха. Три ночи он читал, а потом лежал в темноте, думал, будто разговаривал с далекими людьми, жившими за тысячелетия до него. Их жизнь он примерял к своей жизни, как примеряют старую, но еще крепкую кольчугу. Много чего схожего было у него с теми людьми. Они давно умерли, однако благодаря летописям жизнь их продолжается и после смерти. Он учился у них терпению, ожиданию своего дня, своего времени. Прошла первая горячка плена, когда он, как дикий зверь, бросался на стены поруба, стучал в них кулаками, звал Ярославичей, в гневе сжигал свою душу, тратил силы. Сейчас он — тихий, осторожный, рассудительный и радуется, что враги не видели его обожженное слезами лицо, не видели рабской приниженности в его взгляде.
32
Тридцать девять солнцеворотов… По нашим подсчетам, Всеслав мог родиться и 1029 году. Почему? Есть известная былина про Волха Всеславича. Многие ученые, и том числе Д. Лихачев, Л. Шахматов, убеждены, что в ней речь идет про Всеслава Полоцкого. В былине читаем: «Собирал Волх дружину в пятнадцать лет…» Дружину, как известно, мог собирать князь, а князем полоцким Всеслав стал и 1044 году после смерти своего отца Брячислава Изяславича. Таким образом, Всеслав Брячиславич, по всей вероятности, прожил 72 года (1029—1101 гг.).