Миновав охранные камни вокруг шатра говорящего-с-духами, Йарвха испытала давно забытую робость. Ей уже доводилось бывать здесь, около полувека назад. Тогда молодая женщина приходила к шаману за советом касательно странных способностей своей тогда еще малолетней дочери Шары. Птицеподобный мудрец утешил встревоженную мать не вполне понятной фразой. Эту фразу Йарвха на всякий случай, запомнила крепко: «Минуло время скорби, да не настало время прощения. Память — сама себе власть и хозяйка — когда вернуться, когда уйти, где свернуть с пути». Именно он, кстати, и присоветовал Йарвхе никому и никогда не рассказывать о непонятных словах, что произносит в забытьи странно бледнокожая девочка, не знающая страх перед солнечными лучами. Вот Йарвха все эти годы и молчала в тряпочку. Да что толку: повсюду не углядишь. Полтора круга назад, четырнадцатого кабугаза явились государевы посланцы и забрали дочку с собой. Справедливости ради, правда, следует добавить, что забрали они также и всех парней, кому шесть десятков сравнялось, ах-ха… На что в армии Унсухуштана понадобилась девица, соплеменники не знали, хотя очень может статься, что посланцы государя действовали по схеме: «С паршивой овцы — хоть шерсти клок». Духи хранили обоих мальчишек — Раглука и Лугбара — в момент визита собирателей живой дани обоих сыновей в стойбище не оказалось. Охотник и зверолов Раглук ушел тогда в горы стеречь снежного зверя ирбасу[51] и вернулся только седмицу спустя, а беспутный тихоня Лугбар уже успел к тому времени сбежать в Харад вместе с проходившим через Кундуз караваном. Так что за отсутствие братьев Шаре пришлось отдуваться лично, впрочем, судя по ее виду, скорая и долгая разлука с родным очагом не слишком опечалила девушку. Невзирая на древний закон, спокойно взяла в руки стальные ножницы, какими овец стригут, перекинула через плечо многочисленные вороные косы и обрезала их до лопаток. И голове в дальней дороге легче, и духам предков достойная жертва — да хранят от меча, от стрелы, от наветов недобрых, лжи вредоносной, да предательства нежданного. Мать Тхаурх только руками всплеснула. А странная девица молча собралась, попрощалась со всеми и вышла за порог, только ее и видели. А Йарвха еще долго глядела вослед удаляющейся колонне новоиспеченных защитников, пока слезы из напряженных, немигающих глаз не заслонили от нее тоненькую фигурку в шерстяной коричневой рубашке, отороченной по подолу заячьими хвостиками… И до самого утра упрашивала Желтую Сову и неведомых закатных духов, каким йерри поклоняются, уберечь ее дитя от бед, ах-ха… а потом и солнце взошло.
Оказавшись в шатре Хуркул-иргита, Йарвха первым делом сбросила башмаки, и, опустившись на колени, поклонилась хозяину.
— Йарвха из клана желтой Совы приветствует уважаемого Хуркул-сама на пороге его жилища. Да продлятся дни его в мудрости и всеведении!
Она не успела обрадоваться тому, что так удачно вспомнила подходящее к случаю приветствие, ибо Хуркул-иргит не удостоил женщину ответом. Вместо того, он очень медленно повернулся к коленопреклоненной гостье, и, ни к кому не обращаясь, нараспев произнес:
После чего помолчал, пожевал сухими губами и устало добавил:
— Свершилось то, что должно, о, Йарвха. Твоя дочь встала на путь, что по праву рождения был начертан для нее уллаг’ай, первейший из которых… Мелх-хар Создатель!
При звуках запретного имени Йарвха отступила, или лучше сказать, отползла назад, а почтенная хар-ману испуганно охнула и тяжко осела на пол. С Хуркул-иргитом творилось что-то невероятное. Куда подевался прежний придурковатый собиратель птичьих перьев, автор бредовых и туманных предсказаний, иссохший от постоянного употребления ядовитого дурмана горе-колдун? Сейчас взору двух испуганных женщин предстал настоящий кхургуб-у-уллаг’ай, постигший тайну хода времен и сущности судеб, гордый пророк, в чьих глазах сияет знание, недоступное смертным и бессмертным земным тварям! Это было настолько невероятным, что…