— И год пройдет — ни к кому не обращаясь, горько промолвил он, и Корух вздрогнула —… и все закончится там, где когда-то начиналось. Падет с небес черный дождь, потекут реки огнем и кровью, и к целому возвратится часть его, но никогда не воцарится в земле сей вера предков наших, никогда…
Мать рода осторожно коснулась его руки.
— Скажи, Хуркул-сама… Но ведь Харт’ан Мелх-хар не покинет народ свой? Он защитит нас, да?
— Не знаю… — шаман вздохнул и покачал головой, — Не знаю, мать Корух. Мне ведомо лишь то, что Великим Стенам суждено пасть, и что их узник, полагающий себя хозяином, обретет долгожданный покой, вернув себе то, что по праву принадлежит ему… когда-то принадлежало.
— Что же это? — шепотом спросила мать рода. — Амулет какой-нибудь?
— Не знаю, — устало повторил шаман. — Но это не вещь. И еще духи открыли мне, что дочери Йарвхи в том уготована особая роль. Как видишь, Корух, я не всесилен и не всеведущ… я плохой говорящий-с-духами.
Хар-ману покачала головой. Многие века эта суровая женщина чтила власть и закон. Она покорно молчала, когда государевы посланцы в сопровождении вооруженной до зубов охраны отлавливали инакомыслящих — тех, кто, несмотря на запрет, продолжал чтить Мелх-хара. Молчала, когда забрали сыновей… Молчала, когда в черном, страшном две тысячи девятьсот сороковом четыре ночи подряд горели в священном очаге рода шарух тех, кто навсегда остался лежать по ту сторону Черных Врат. И тогда, совсем недавно, каких-то жалких полвека назад, когда в стойбище начали возвращаться из Харада безногие и безрукие калеки, бывшие некогда прекрасными охотниками… тогда хар-ману тоже хранила молчание. Как и подобает правительнице клана, она стойко сносила сыплющиеся один за другим удары судьбы, потому что знала: пока мать рода поддерживает установленные порядки, никто не тронет ни ее, ни ее клан. И лишь сейчас она поняла, что за жизнь одного-единственного существа она, не задумываясь, пожертвует собственной, если так будет нужно. Никогда хар-ману Корух никому не отдаст вот этого странного полоумного мудреца в нелепом наряде из птичьих перьев, собирателя совьей премудрости. Нет, она не станет использовать свою власть и поднимать на защиту говорящего-с-духами воинов клана: их и так с горстью кукиш, да и не касается клана личное дело хар-ману… Пусть женщине и нельзя брать в руки оружие — она зубами и когтями вцепится в лицо первому из прихвостней Гортхара, что явится за шаманом, пусть даже это будет кто-то из Девятки. Потому что иначе на хрен все это бессмертие. Потому что так надо…
Корух, точно в детстве, свернулась калачиком, положив тронутую сединой голову на колени говорящего-с-духами.
— Скажи, Хуркул-сама. А может ли Мелх-хар избавить меня от бессонницы?
И, запрокинув лицо, увидела, что тот растерянно улыбнулся одними уголками губ, отчего рисунок ритуальной татуировки на пергаменте лица пришел в движение.
— Может быть, мать Корух. Может быть… спи.
Йарвха бежала, не разбирая перед собой дороги: камни — не камни, скальные площадки, ямы и замерзшие кустики жухлой травы. Излишний вес здорово мешал молодой женщине, ноги ее, привыкшие к чинной поступи, постоянно спотыкались о какие-то неровности, проваливались в трещины меж камней. Сердце, кажется, всерьез собиралось выпрыгнуть наружу через раскрытый от недостатка воздуха рот вместе с облачками пара. Издалека она видела собравшийся на площади народ и наособицу — двоих глашатаев в багряных плащах. Один из них сжимал древко черного знамени с Кургузом, в руках у второго желтел свиток. Под знаменем уже стояли семеро мужчин клана, их фигуры отчетливо выделялись на снежном фоне. Пока все, кого удалось собрать… В глинобитном загоне блеяли овцы, где-то тихонько плакал ребенок… это, наверное, соседки Халгун. Но Йарвха Злая Трава не смотрела в ту сторону — она торопилась домой, вот-вот Раглук с охоты вернется… или уже вернулся, пока она была у шамана. Только бы пронесло беду мимо, как в тот раз. Наплевать на все законы, выйти за пределы стойбища и на тропе подстеречь? А вдруг уже дома? Ах-ха… в глазах темно… уже близко… близко.
При виде отдернутого до стены входного полога, Йарвха уже почуяла неладное. Холодище, нирбугаз на воле, не сай[52]. К чему бы такая щедрость — улицу топить, таингура, что ли девать некуда? Забыв про усталость, молодая женщина влетела в пещеру и…
Возде очага на шкуре сидела мать Тхаурх и бездумно теребила в руках вытащенный из котла черпак. Котелок по-прежнему висел над огнем, только вся вода из него выкипела и по дому, несмотря на распахнутую ветрам дверь полз удушливо-сладковатый чад пригоревшего мяса. Чуть поодаль, в тени, сидел нынешний спутник матери семейства — тоже немолодой уже одноглазый кузнец Сулхур. Прямо у входа, в шаге от ног Йарвхи на земляном полу валялась до боли знакомая охотничья сумка с торчащей из нее заячьей головой, а рядом — толстое зверовое копье. Не успела…