Мне требовалось убежище, и когда я увидел впереди дожидавшуюся Перед особняком карету, то долго не размышлял и, воспользовавшись тем, что кучер отвернулся и тряс вместе со слугой в кубке монеты, быстро перебежал улицу и спрятался под дном экипажа.
Но тут голоса преследователей зазвучали совсем близко, меня охватила паника, и я, почти не соображая, что делаю, открыл дверцу и скользнул внутрь.
На два длинных, как скамьи, внутренних сиденья кареты были накинуты длинные, до пола, меховые покрывала. Под обеими лавками имелось пространство для багажа, в данный момент абсолютно пустое. Я бросился на пол, пролез под покрывалом и забился под лавку, скрючившись за меховой завесой.
Когда голоса снаружи стихли, я ощутил под собой что-то твёрдое, и оказалось, что это две книги. Я приподнял меховую занавеску достаточно, чтобы получить немного света, и пробежался взглядом по заголовкам.
Судя по названиям, то должны были быть нудные требники, один такой сохранился у отца Антонио с той поры, когда он ещё служил в церкви, но что-то мне сразу показалось неправильным. Ну конечно — экземпляр клирика был гораздо толще. Я открыл том и обнаружил под обложкой, титульным листом и парой благочестивых страниц второй титул с заглавием «La Picara Justina»[48]. То была повесть о ловкой picara, которая дурит своих любовников подобно тому, как мужчины picaro обманывают важных господ.
По дороге на ярмарку Хуан рассказывал отцу Антонио об этой самой книге: будто бы он слышал, что какое-то количество экземпляров удалось протащить контрабандой на берег с корабля, обманув бдительность досмотрщиков из святой инквизиции. Книга повествовала о хитрой авантюристке, обманывавшей мужчин, и он наделся раздобыть на ярмарке томик.
Вторая книга, также замаскированная под религиозное сочинение, наделе оказалась пьесой под названием «Burlador de Sevilia»[49]. Её клирики обсуждали несколькими месяцами раньше, причём отец Антонио порицал книгу как фривольную чепуху. Автор пьесы, Тирсо де Молина, повествовал о некоем плуте и совратителе женщин по имени Дон Жуан, добившемся выдающихся успехов в коварном искусстве обольщения. Как и «Озорница Жюстина», пьеса о Дон Жуане значилась в списке книг, запрещённых святой инквизицией.
Контрабандист с казначейского флота, провёзший эти непристойные сочинения под видом трудов религиозного содержания, как, впрочем, и его покупатель, оба сильно рисковали. Само по себе хранение фривольной литературы уже являлось серьёзным, наказуемым проступком, но сокрытие её под церковной обложкой попахивало куда более серьёзным обвинением — богохульством.
Тут кто-то окликнул занятых игрой кучера со слугой, велев им забрать из дома и погрузить в карету сундуки. Их шаги удалились по направлению к особняку, я же задумался о том, как быть дальше.
«Выскочить из кареты и убежать? Но куда?» — спрашивал я себя. Однако выбор был сделан за меня. Дверца кареты открылась, и кто-то вошёл. Я забился как можно глубже, скрючившись так, что мне трудно было дышать.
Поскольку при входе седока карета едва качнулась, я понял, что это, скорее всего, не взрослый мужчина, а увидев в щёлочку под меховым пологом оторочку платья и туфельки, понял, что имею дело с особой женского пола. Неожиданно женская ручка полезла под мех, стала там шарить, несомненно, в поисках «Дон Жуана», но вместо книги наткнулась на моё лицо.
— Не кричи! — взмолился я.
Незнакомка потрясённо охнула, но не настолько громко, чтобы поднять тревогу.
Я отодвинул покрывало и высунул голову.
— Пожалуйста, не кричи. Я попал в беду!
На меня воззрилась та самая девушка, которая встала когда-то между мной и рябым щёголем с плетью.
— Что ты там делаешь? — ошеломлённо пролепетала она.
Я снова устремил взгляд на её тёмные глаза, роскошные локоны и высокие, тонкие скулы. Несмотря на опасность, её красота лишила меня дара речи.
— Я принц, — наконец промолвил я, — переодетый нищим.
— Ты lépero. Я позову слуг.
Когда девушка схватилась за дверную ручку, я показал ей обе обнаруженные мною книги.
— Это то, что ты искала под сиденьем? Две непристойные книги, запрещённые святой инквизицией?
Её глаза расширились от смущения и страха.
— Ах, ты ведь такая красивая девушка, совсем ещё юная! Вот будет жаль, если ты попадёшь в лапы инквизиторов.
На её лице отразилась борьба гнева и испуга.
— Между прочим, тех, у кого обнаружат такие книги, сжигают на костре.
К сожалению, она не поддалась на мой блеф.
— Да ты никак собрался шантажировать меня? А почему бы мне не сказать, что эти книги твои и что ты пытался их мне продать? Вот сейчас закричу и позову слуг, и тогда тебя сперва высекут как вора, а потом отправят на северные рудники умирать.
— Дело обстоит гораздо хуже, — сказал я. — Снаружи находится толпа преследователей, которые охотятся за мной за то, чего я не совершал. Поскольку я lépero, у меня нет никаких прав. Если ты сейчас позовёшь на помощь, меня повесят.
Должно быть, мой голос пятнадцатилетнего парнишки зазвенел искренностью, потому что её гнев мгновенно улетучился. Красавица прищурилась.
— А откуда ты знаешь, что эти книги запрещены? Léperos не умеют читать.
— Я читал Вергилия на латыни и Гомера по-гречески. Я умею петь песню, которую Лорелея пела обречённым морякам, я знаю наизусть песню сирен, которую слышал Одиссей, привязанный к мачте.
Её глаза снова расширились, но потом недоверчиво вспыхнули.
— Ты лжёшь. Все léperos невежественны и неграмотны.
— Я на самом деле незаконнорождённый принц, бастард. А зовут меня Амадис Галльский. Моей матерью была Элисен, сразу после моего рождения отправившая сына в море: она выпустила меня на волю волн в деревянном ковчеге, положив рядом меч моего отца Периона. Вернее, нет, не так. Я Палмерин де Олива. Меня воспитали простые крестьяне, но моя мать была принцессой Константинополя, которая скрыла моё рождение от своего правителя.
— Ты определённо не в своём уме. Конечно, то, что ты слышал эти истории, уже само по себе удивительно, но ведь не может же быть, чтобы lépero был грамотен, как клирик или учёный.
Зная, что благородные дамы склонны к состраданию так же, как и падки на лесть, я процитировал монолог Педро, уличного паренька из пьесы Сервантеса «Педро, или Ловкий плут»: