Но никакого другого подобного места не было.
— Могу ли я поехать с тобой? — спросила Фиона.
Я крепко обнял ее. Мы принялись упаковывать вещи.
По дороге в аэропорт мы заехали в инвернесскую больницу. Врач сказал:
— Да, разумеется, у нас есть та крышка от бочки, которую привезли вместе с Джокки Салливаном.
Больница была рада избавиться от этой крышки и охотно отдала ее нам. Мы с Фионой тщательно упаковали крышку в полиэтиленовый мешок, навестили Джокки, оставили у его постели шоколадки «Марс» и кучу других лакомств и успели на дневной авиарейс из Инвернесса. К шести часам мы уже подкатывали на взятом напрокат автомобиле к живой изгороди из фуксий вокруг сельской больницы Пултни.
Это было невысокое белое здание.
— Ты ее навести, — сказала Фиона. — А я подожду в машине.
Врач был молодым, с темно-русыми вьющимися волосами и беспокойным выражением лица.
— Она немножко... возбудима, — предупредил он.
Во время этого путешествия я дремал и пил минеральную воду. И голос возвращался ко мне.
— Что случилось? — спросил я.
— Она поступила вчера вечером с острым барбитуратным отравлением, — сказал он. — Мы откачали это из нее. — Он помолчал. — Я полагаю, у нее есть... были проблемы такого рода и раньше?
Он, конечно, уже изучил ее медицинские карты. Обсуждать было нечего. Он проводил меня вверх по лестнице в палату с высокими окнами-дверьми, за которыми зеленые холмы Девона спускались к сверкающей голубой линии моря. Занавески у кровати были задернуты.
— Я дал ей кое-что, — сказал врач. — Чтобы она была поспокойнее. Только... ну, это все же проблема.
Он отдернул занавеску. Ви лежала в постели совершенно прямо. Ее кожа была цвета промокательной бумаги. Волосы на подушке словно неживые черные змейки.
Да, все признаки были налицо. Кости ее маленького личика словно бы готовы были вот-вот пронзить кожу. Они не убрали с ее лица макияж и теперь коричневые тени вокруг глаз были вымазаны тушью для бровей, а грязновато-коричневые румяна на щеках превратились в беспорядочные полоски. Однажды Проспер заметил, что можно всегда определить, когда Ви сходит с рельсов, потому что ее макияж в таких случаях на полдюйма смещается от нужных мест.
Ее веки медленно приподнялись, словно тяжелые крышки люков.
— Хэл![3] — сказала она.
В ее голосе слышался оттенок пивного бара.
— Что с тобой стряслось, Ви? — спросил я.
Она, казалось, не слышала меня. Она сказала:
— Хороший маленький Хэл прибежал навестить мамочку Ви.
И улыбнулась этакой улыбкой наркомана. Когда я был помоложе, я высоко ценил такие улыбки. И только много позднее я обнаружил, что улыбался не человек, а таблетки.
— Я не знаю, — сказал врач, — сколько раз она... хм... была на лечении. М-м-м... Вы не обдумали, куда вы с ней отправитесь отсюда, раз уж все так получилось?
Он пытался мне растолковать наиболее любезным образом, что сельская больница не предназначена для того, чтобы иметь дело с приходящими в себя наркоманами, увлекающимися барбитуратами, и что Ви мешает им лечить переломы ребер и варикозное расширение вен.
— Мы собираемся туда, — прохрипел я, опять почувствовав боль в горле.
— Собираемся куда? — спросил невнятный голос с постели.
У Ви был многолетний опыт борьбы с влиянием сильнодействующих наркотиков.