— Словно находишься в пещере, полной зеркал, — сказала Фиона. — Она не должна возвращаться сюда.
Я пожал плечами:
— А куда же еще она может вернуться?
Потом я пошел на кухню и принялся мыть посуду. Когда я вернулся, Фиона подбирала с ковра окурки, перепачканные в помаде. Она улыбнулась мне, и я улыбнулся ей в ответ. Улыбаться тут было нечему. Разве что тому, что мы были здесь вдвоем.
Спустя пару часов в доме стало почище, но чувство вины продолжало мучить меня, как того старика с его морем[4].
* * *
Я отыскал на кухне смятый пакетик «Герцога Грэя» и приготовил чай. Мы сидели за крошечным пластмассовым столом. Вся кухня была маленькой и грозила клаустрофобией, но зато отсюда было далеко до Дональда Стюарта и Курта Мансини. Проще говоря — безопасно.
Мне надо поговорить с людьми из компании «Бэч АГ» о том, что же содержалось в их желтых бочках. И когда я доберусь до этих желтых бочек, я буду в состоянии помочь Морэг Салливан и сделать Кинлочбиэг безопасным для Фионы.
— Мне надо съездить в Голландию, — объявил я.
— Но ты тревожишься насчет Ви, — сказала Фиона.
— Да, именно так.
— С ней останусь я.
— Ты... Здесь?
Свет падал сверху, оставляя тени под ее скулами и пряча ее глаза.
— Послушай, — сказал я, — она выйдет оттуда в полном бреду и безумии. Она будет ругаться, и визжать, и бегать по дому. — Фиона внимательно смотрела на меня и молчала. В горле у меня снова заныло. Я разговаривал сегодня слишком много. — И в первый же раз, как только ты отвернешься, она окажется на Фор-стрит и швырнет кирпич в окно какого-нибудь аптекаря.
— В Кинлочбиэге нет никаких аптек, — заметила она.
— Ты не можешь вернуться в Кинлочбиэг, — сказал я. Ее глаза расширились:
— Почему?
В Шотландии я не стал рассказывать ей о своем разговоре с Дональдом, потому что мне не хотелось ее пугать. Теперь я рассказал.
— Это смешно, — заявила она.
Я не хотел напоминать ей имена двоих погибших мужчин и говорить о двадцати с лишним милях единственной проселочной дороги и горах со всех сторон.
— Мне надо съездить за границу. Побудь здесь только до тех пор, пока я не вернусь.
Она помолчала какое-то мгновение, опустив взгляд на свои коричневые, много потрудившиеся руки. Она напоминала себе обо всем сама. И в конце концов сказала:
— Я хочу, чтобы ты знал: я не останусь в этом кукольном домике ни минутой дольше, чем пожелаю. Поэтому ты уж поторопись обратно, Фрэзер. — Ее лицо стало серьезным. — И постарайся вернуться целым и невредимым.
Я обошел вокруг стола, и внезапно мы кинулись друг к другу и принялись целоваться. Потом она отстранилась.
— Стоп, — сказала она. — Я хочу сначала знать о тебе все.
— То, что ты видишь, — это и есть то, что ты имеешь, — сказал я.
— А как насчет всего этого? — спросила она.
Подобно гостиной, кухня была полна фотографий Ви.
— Я покажу тебе попозже, — сказал я. — Пошли наверх.
Ее глаза подернулись дымкой.
— Сейчас? — спросила она.
Мне было трудно говорить.
— Сейчас, — сказал я.
— Хорошо.
Она искоса посмотрела на меня из-под своих ресниц и улыбнулась иронической улыбкой.
— Я на редкость послушная личность, — сказала она. — Как раз то, что нужно, а?
Я взял ее за руку. Ощущение было таким, словно в моей коже внезапно возникли сотни новых нервных окончаний. Мы медленно поднялись по лестнице. Спальня Ви была розовой, с оборочками повсюду. Ни один из нас не смотрел на эти украшения.
Тело Фионы было теплым и коричневым и кожа гладкой как атлас, а рот ее был влажным изголодавшимся сосунком, двигающимся по моему лицу и груди. Так или иначе, мы оказались в постели, и она издала негромкий возглас удовлетворения и задвигалась подо мной. Она раскрылась и втянула меня в себя.
— Я люблю тебя, — сказала она.
И я тоже любил ее.
А позже мы лежали и следили за чайками, бранящимися в лучах заходящего солнца над крышей дома на противоположной стороне улицы. Казалось, должно было прийти успокоение. Но успокоения не было, потому что я думал об Эване. Я думал о его убийце, который — кем бы он ни был — взорвал его и унес из мира, вмещавшего в себя и Фиону, и дружбу, и вечерний крик чаек, и каждому в этом мире было так уютно и удобно... И я был разгневан.