– Будем считать, духи не готовы дать ответ. Подождём другого случая. День ранний, год долгий. Однажды они всё скажут. А затем подумаем, как поступить с тобой и твоим именем.
3
Напрасно Вэрдэ понадеялся, что его поселят в малу – гостевой части чума. Ангивче отвёл ему хозяйственное место у выхода, где обычно живут женщины. Впрочем, и обязанности на Вэрдэ свалились преимущественно женские: таскать дрова из леса и воду с реки, поддерживать очаг, готовить еду, убирать в лабаз продукты, которые то и дело оставляли приходящие люди. Он заштопал прохудившийся полог над своим спальным местом, починил две берестяные посудины. Оказалось, что его непутёвость не распространяется на женские дела, к тому же раньше он часто видел, как всё это исполняет мать. «Жена у меня с хорошим пальцем», – нередко хвастался Тыкульча, и теперь Вэрдэ с некоторым смятением в душе понял, что подобное можно сказать и о нём. Мальчик с хорошим пальцем.
Выпал первый снег. Кедровый стланик на ближайших склонах расправил ветви и прижался к земле, предвещая наступление холодов. По-иному запели птицы. Шаман часто уходил в лес, проверял, насколько хорошо белки утеплили дупла и много ли сделали запасов. Примечал, на каких ветвях они подвесили грибы – на высоких или на низких. Он поднимался с рассветом и вглядывался в восходящие солнце, по его красноте определяя суровость предстоящей зимы.
До холодов Вэрдэ ожидал появление матери или кого-либо из родных. Но когда установился снежный покров, а на реке образовались ледяные пабереги, он смирился что в этом году его не навестят. Сейчас кумкагиры уже кочуют к лесной глуши. Скоро они поставят ловушки и месяц-полтора будут охотиться на пушного зверя. Затем направятся к крепости оросов для ежегодного обмена и торга. А после самые крепкие мужчины во главе с Отани уйдут в долину, станут на лыжи и погонят лосей. Туши убитых животных тщательно укроют ветвями и снегом. Следом прибудут остальные и станут жить, пока всё не съедят. Затем новая добыча – и новое место стоянки. Весной, в период отёла, несколько родов, скорее всего, перекочуют к подножию окаймляющих долину гольцов и будут охотиться на горных козлов и кабаргу. Далее – на мелководьях Несущей воронки реки установят заездки для рыбы. Потом отыщут богатые гарями места и – на этот раз скрадом – начнут охоту на изюбря. И только после месяца наливания плодов, когда отойдёт допекающий оленей паут, родня вернётся в болотистые места – туда, где в достатке травы и ягод.
Вэрдэ оставалось только ждать и размышлять о своей несостоятельности. Он не умеет охотиться и ловить рыбу. Он медленно бегает на лыжах. Он никогда не сможет подплыть ночью к лакомящемуся водорослями лосю и проткнуть ему шею рогатиной. Западни для соболя и лисицы у него выходят скверные – ни один зверь не попадётся. Даже обычные олени косятся на него с подозрением и воротят морды.
Шаманский признак – единственная возможность стать полезным для семьи и рода. Шанс превратиться из пучеглазого неудачника с детским именем во взрослого и уважаемого человека. Но при всякий попытке Вэрдэ заговорить о признаке шаман выказывал недовольство и поручал какое-нибудь малоприятное задание – расчистить оленью площадку от помёта или залезть на самый верх лабаза, чтоб сбить с кровли отяжелевший снег. «Духи не готовы дать мне ответ», – понимал Вэрдэ. И продолжал ждать.
Вечерами Ангивче бросал на угли какой-то особенный дымокур и, когда по чуму расходился опьяняющий запах, рассказывал истории. Эти истории не походили на сказки о лисьей хитрости или о героях-охотниках, которые вдохновенно излагал Дёнун, а слушатели в нужные моменты ободрительно кричали «гэ! гэ!» или сочувственно «аю! аю!». Рассказы шамана были жуткими, завораживающими. Прикрыв ладонью часть разорванного рта, он описывал события не то древности, не то будущего: о том, как две железные птицы сцепились в схватке над волнами Моря, о спящих под землей рогатых сэли[4], о женщинах, убивающих великанов и подолгу живущих в их гниющих телах. Свои истории шаман сопровождал жестами, а порою так увлекался, что вскакивал, приплясывал, таращил глаза. В эти моменты он уже не прикрывал дыру в щеке, но Вэрдэ всё-таки понимал его исковерканную речь. Это был особый язык, состоящий из блеяния и всхлипов, из прыжков, кривляний и ужимок, из витающего по чуму пепла и дыма тлеющей травы.
Ангивче рассказал про эндекит – реку полного исчезновения, исток которой находится под семью облаками-небесами верхнего мира, а устье приносит воды к миру нижнему. В эндекит впадает множество притоков – долбони. У каждого шамана есть собственный приток, по которому он во время камлания доплывает до эндекит, затем поднимается по течению. В истоках шаман отыскивает дерево-лестницу и взбирается по нему на небеса. Тем же путём из верхнего мира спускаются его обитатели, если хотят поговорить через шамана с людьми.