А в марте прошлого года мама поехала к подруге в Манчестер на два дня. У поезда взорвался котел, и шесть человек погибли. Мама оказалась в их числе. Узнала я об этом от представителя компании, занимавшейся выплатами нашей пенсии. Тот поспешил выразить соболезнования и заодно сообщил мне, что с того самого дня мне полагалась лишь собственная пенсия, которой не хватало даже для аренды нашего с мамой домика.
На похоронах ко мне подошла двоюродная мамина сестра, Клэр Джеффрис, урожденная Фэллон, и пригласила меня поселиться у нее – с условием, что я буду отдавать ей весь свой доход, а еще преподавать ее дочерям французский и танцы, а также этикет («видишь ли, милочка, они в школе плохо учатся»). А про мои деньги она сказала: «Не такая ты мне и близкая родня, и одиннадцать шиллингов вряд ли покроют расходы на твое содержание».
Год назад мне исполнилось восемнадцать лет, и пенсию выплачивать прекратили. Тогда тетя открытым текстом дала мне понять, чтобы я поскорее искала себе место компаньонки: «О замужестве и не мечтай, кому нужна глупая дура без приданого, да еще и тощая, как лещ?»
К моему счастью (как мне тогда показалось), два дня спустя ко мне приехала крестная – некогда принцесса Александрина Виктория, а теперь ее величество королева Виктория, и привезла подарок – десять фунтов стерлингов. Но, присмотревшись ко мне, она вдруг строго взглянула на тетю, потом опять на меня, и безапелляционным тоном отчеканила:
– Детка, что-то ты исхудала. Я тебя заберу к себе. Леди Клэр, вы, я надеюсь, не возражаете?
Леди Клэр, конечно, не возражала, а пока я паковала немногие свои вещи в мамин старый чемоданчик, намекнула, что потратила на меня намного больше, чем моя жалкая пенсия. Каким образом, она не пояснила – все эти месяцы я была практически прислугой, кормили меня вместе со слугами, одежду и обувь донашивала ту, в которой приехала, но она потребовала у меня три фунта из подарка ее величества. Я решила, что не буду с ней ругаться, и безропотно достала три фунтовые банкноты. Получив искомое, тетя присовокупила:
– Вот теперь все честно.
После недели в Букингемском дворце крестная поселила меня в Голландском доме, сказав мне, что поищет для меня место компаньонки у кого-нибудь из своих камеристок. Там я и встретила сэра Теодора, после чего жизнь моя стала раем – до того самого момента, когда его вдруг схватили и куда-то потащили, а меня та страшная женщина отвела в мои временные апартаменты, где поджидала еще одна, похожая на первую как сестра-близняшка. Они приказали мне раздеться «внизу»; я отказалась, тогда одна меня схватила стальными руками, а другая сорвала с меня юбку и блумеры[60] и раздвинула мои ноги, после чего крикнула:
– Доктор, войдите!
Я сгорала со стыда – как любая уважающая себя женщина, я знала, что ни при каких обстоятельствах нельзя показывать себя «там» посторонним мужчинам. Многие – например, моя тетя – говорили, что это касается даже мужа и что доктора никогда не видят «того, чего необходимо стыдиться»[61], а лишь ощупывают эти органы под простынею. Но мерзкий старикашка с немецким акцентом раздвинул мое самое сокровенное место и, осмотрев и пощупав, сказал:
– Миссис Шарп, она девственница.
– Вы уверены, доктор Старнберг?
– Я видел такое количество работниц борделей, знаете ли… Бандерши часто покупают девственниц и предлагают их лучшим клиентам за хорошую плату, и мне много раз доводилось проводить освидетельствование.
– Спасибо, доктор, – сказала жуткая миссис Шарп и, отпустив мои ноги (которые я сразу же сдвинула), достала банкноту и протянула доктору. Тот чуть поклонился, бросил еще один взгляд на меня и вышел из комнаты.
– Одевайся! – приказала мне мегера. – И, когда оденешься, уходи. Ее величество больше не желает тебя видеть – ни здесь, ни где-либо еще. Могу тебе сказать лишь одно: благодари Бога, что ты сохранила невинность, в противном случае у меня были относительно тебя и другие инструкции.
Пока я натягивала на себя панталоны, меня поразила страшная догадка: не иначе как крестная приревновала меня к сэру Теодору. Но это значит, что… Я рыдала, пока застегивала юбку, бросала свои немногочисленные пожитки в мамин чемодан и под конвоем двух злющих уродок покидала Голландский дом навсегда. Зарядил мелкий холодный дождь, и, пока я наконец-то дошла до дома тети Клэр, промокла насквозь.
Тетя, увидев меня, стребовала еще один фунт (у меня их оставалось шесть и немного мелочи) и милостиво дозволила мне «на пару дней» поселиться все в той же каморке и вновь превратиться в служанку. Я с опозданием подумала, что дешевая гостиница стоила бы по шесть пенсов в сутки, и на этот фунт я смогла бы прожить больше месяца, даже с питанием.
61
Именно так переводится латинское слово «pudendum» – гениталии, от