– Vive la France! Vive l’Empereur! – от криков многотысячной толпы у меня зазвенело в ушах.
Минут через пятнадцать учтивый молодой человек в военной форме поклонился мне и сказал:
– Мсье посол, император примет вас, если вам это угодно.
Меня провели в салон Аполлона в Тюильри, где я не раз обедал с законным императором. Теперь оттуда убрали обеденный стол и вместо него поставили несколько кресел и столиков, принесенных из других частей дворца. Узурпатор пожал мне руку и предложил сесть, угостил неплохим арманьяком, после чего сказал:
– Мсье посол, мы надеемся на хорошие отношения с вашей империей. Но не любой ценой.
– Мой император, – (Если вы бы знали, с каким трудом мне дались эти слова!) – увы, моя королева не находит ваш односторонний выход из Восточной войны дружественным. Особенно после того, как мы сражались плечом к плечу.
– Здесь, мсье посол, мы ничего сделать не можем. Alea iacta est![72] Насчет же плеча к плечу… Наш экспедиционный корпус на Балтике подвергся весьма грубому обращению на ваших кораблях. А в Крыму ваш флот вообще оставил всех французов на берегу и ушел в турецкие порты.
– Мой император, вас неправильно информировали…
– Я там был. Лично, – перебил меня проклятый самозванец. – Так что не надо мне рассказывать о «недоразумениях». Вопрос теперь заключается лишь в том, как именно мы будем сотрудничать в будущем.
– Мы можем выдать вам вашего кузена, Луи-Наполеона.
– Зачем? – Похоже, удивление узурпатора не было наигранным.
– Для справедливого и беспристрастного суда и последующего наказания. – Видит Бог, мне было очень трудно произносить эти слова, но именно такие инструкции я получил от графа Кларендона.
– Хорошо. Но главное, что я попросил бы вас донести до правительства ее величества, это тот факт, что мы открыты для торговли и сотрудничества с Британской империей.
– Благодарю вас, мой император, – сказал я и, раскланявшись, удалился.
Вторая телеграмма, полученная мною сегодня утром от виконта Палмерстона, содержала инструкции на случай, если новый Наполеон сорвется с поводка, на котором до того сидел его кузен. Надо послать депешу графу Кларендону о положении дел, а также связаться со знакомыми поляками и обсудить с ними, как именно можно будет воплотить в жизнь пожелания премьер-министра.
23 (11) ноября 1854 года.
Королевство Пруссия. Берлин, ресторан «Цур Летцтен Инстанц».
Чарльз Каттлей, переговорщик
– Здравствуйте, – поприветствовал меня человек, сидевший в углу отдельного кабинета. – Можете называть меня полковник Сидоров. Сигару? Коньяк? Немецкого шнапса?
Мой собеседник встал и протянул мне руку для рукопожатия. Меня поразил его высокий рост: он почти касался головой потолка. Весьма заметна была и несомненная военная выправка, несмотря на элегантный цивильный костюм.
– Спасибо, не откажусь ни от сигары, ни от коньяка, – вымученно улыбнулся я. Отрезав кончик сигары гильотиной, зажег и раскурил ее, все это время искоса наблюдая за своим визави. Он мило улыбался мне, но так и не притронулся к хьюмидору[73]. Вместо этого он открыл бутылку коньяка hors d’age[74] от Фрапена и разлил сей благородный напиток по пузатым снифтерам. После того как мы чокнулись, полковник произнес:
– Ваше здоровье, господин Каттлей.
– Откуда вы знаете мое имя? – изумился я. Скажу честно, мой собеседник так озадачил меня, что я поставил на стол снифтер, который уже было поднес к губам.
– Мы располагаем вашим портретом, – улыбнулся полковник, после чего ответил и на второй, невысказанный мною вопрос: – А если вы хотите знать, почему я дал вам понять, что знаю, кто вы такой… Видите ли, я предпочитаю вести честную игру. Ведь вы, без сомнения, приехали в Берлин для того, чтобы провести зондаж относительно возможного заключения мирного договора между нашими державами. Причем, если я правильно оцениваю ситуацию, третий виконт Палмерстон ничего о вашем визите не знает. И, чтобы окончательно расставить все точки над i и перечеркнуть буквы t[75], добавлю, что послал вас сюда либо Уильям Гладстон, либо кто-нибудь из его окружения. Итак, ваше здоровье!
Я невольно отметил про себя, что его английский выше всех похвал, – разве что акцент его был больше похож на говор жителей наших заокеанских колоний, которые считают себя отдельной страной. И если бы я не знал, что он русский, то решил бы, что он из Филадельфии либо из Нью-Йорка.
72
Жребий брошен – эти слова произнес Юлий Цезарь перед тем, как он со своими легионами перешел речушку Рубикон, которая была границей между Галлией и непосредственно Римской республикой, и таким образом вновь развязал гражданскую войну.
75
To dot the i’s and cross the t’s – именно так звучит известная русская пословица «поставить точки над i» на английском.