Как-то вечером она шла по улице Ван-Остаден-страат, возвращаясь в гостиницу. Одной рукой она вела велосипед, в другой держала надкушенный перезрелый персик. Недавно прошел дождь, следующий еще только собирался, и в этот короткий промежуток капало только с деревьев. Под красным щитом стояла черная фигура. Это был Баз, он поджидал ее, засунув руки в карманы длинного черного пальто.
– Мне скучно, – сказал Баз.
Юлианна остановилась, глядя на него, и доела персик.
– Откуда ты узнал, где я живу? – спросила она.
– Позвонил твоему отцу. Хороший мужик. Мы с ним вволю поболтали.
– Не мог позвонить в справочное? У меня же есть мобильник.
– Хотел сделать тебе сюрприз, – сказал Баз, ощипывая колючки с придорожного куста можжевельника.
– У меня с собой бутылка вина, – сказала она. – Хочешь выпить?
Баз кивнул. Она заперла на замок свой велосипед и набрала код входной двери. В столовой, где подавали завтрак, царил полумрак, столы были уже накрыты к завтрашней утренней трапезе. Юлианна устроилась у стенки. Она зажгла свечу на столе и разлила вино в молочные стаканы, подумав мельком о фильме, который собиралась посмотреть по телевизору, прикинула, начался он уже или нет.
– А я-то думала, что таким людям, как ты, никогда не приходится скучать, – сказала она. – Вот я бы никогда не скучала, если бы у меня на все были деньги.
Баз закурил сигарету и придвинул поближе пепельницу.
– Все правильно, – согласился он. – С деньгами жить куда веселей.
Но на лице его веселья не наблюдалось. Вообще он был сегодня на редкость неразговорчив. Юлианна отхлебнула вина большим глотком, чтобы побыстрее допить свой бокал. Баз беспокойными пальцами отковыривал кусочки оплавленного стеарина.
– Я уже был принят в Лондонскую консерваторию, – вырвалось у него внезапно. – Мне дали стипендию.
– А ты вдруг взял и стал кондитером. Что же случилось?
Баз собрал в кучку стеариновые крошки. Пальцы его блестели от воска. Они слегка дрожали. Кончив одну сигарету, он прикурил от нее новую.
– Помнишь, как называла меня хозяйка пансионата в Севилье?
– Да, – улыбнулась Юлианна. – Бочонком.
Баз хохотнул коротким, равнодушным смешком.
– Понимаешь, я так любил пирожные! И давай уж скажем начистоту – я был очень упитанным. Да что там – толстым! Ты не подумай – в школе меня не дразнили, да и вообще никто меня не мучил и не доводил. У меня не было прозвищ, и никто не высказывался по поводу моей внешности. В сущности, на меня никто не обращал внимания, ни в том, ни в другом смысле.
– Я помню, ты говорил, что у тебя не много друзей.
– Пирожные! – сказал он. – Я дружил с пирожными.
Юлианна отставила свой бокал, немного придвинулась к Базу.
– Когда мне исполнилось восемнадцать, я поехал в Лондон, – сказал Баз. – Я весил сто тридцать килограммов. Я жил в двенадцатиметровой комнате. Я был девственником. В консерватории было полно способной молодежи. Я тоже был способный, но ничем особенно не выделялся. А потом я заболел. Подцепил какую-то заразу, и, можешь мне поверить, мне было так худо, как никогда в жизни. И тут случилось чудо. Как будто Бог услышал мои молитвы. Два месяца я безвылазно провалялся в постели в своей комнатенке на воде и овсянке. Кормил меня хозяин, у которого я снимал жилье, сухопарый мужик с татуировкой на обеих руках, который целыми днями с рассвета до заката напевал песни из репертуара Уитни Хьюстон. Прожив месяц на диете из овсянки и «The Greatest Love of All»,[21] я выздоровел. Мало того! Вдобавок я стал таким же сухопарым, как тот мужик, который меня кормил. Лишний вес испарился, пока я лежал в кровати. Я стал тонким.
Баз вновь наполнил свой бокал. Он непрерывно курил, нервно зажигая сигарету за сигаретой дрожащими руками. Юлианна слушала, не смея пошелохнуться. На ее глазах Баз крушил собственный миф, возвращая себя в детство. Это было странное, болезненное зрелище.
– Все переменилось, – продолжал он. – Другие студенты стали относиться ко мне иначе. Ребята хлопали по плечу, девушки проводили пальчиком по затылку и поздравляли с удачной переменой. Кое-кто показывал, что не прочь заняться со мной сексом. В то же время что-то произошло с моим голосом, после болезни он так и не восстановился. Вместе с лишним весом пропал и голос. Профессора уговаривали меня немного поправиться, они говорили, что я стал слишком уж худощав. Эта фраза засела у меня в голове. «Слишком худощав. Слишком худощав», – для меня это звучало как похвала. Это было успехом. И я решил, что никогда в жизни не съем больше ни одного пирожного.