— Почему вы не вернете этот город себе? — спросил я.
Тиррен покачал головой.
— Ты плохо знаешь нашу страну. У нас каждый город сам выбирает, будет ли он находиться под властью тирана или станет управляться народом. Но в глубине страны по-прежнему правят лукумоны, а последний римский Тарквиний не принадлежал к этому роду. [38] Когда же выяснилось, что никто не горит желанием взять судьбу города в свои руки, власть захватил прославленный царь Ларс Порсенна. Он завоевал Рим, а потом отказался от него, потому что был сыт по горло постоянными заговорами, которые устраивали молодые люди, желающие убить его.
— Ты не любишь Рим, — уверенно сказал я.
— Я странствующий купец, я продаю соль, которую беру у римских купцов, владельцев соляных копей в устье реки, — ответил он. — Купец ничего не любит и ничего не ненавидит, главное, чтобы у него была прибыль. Но римляне — это не люди морского конька, а люди волчицы.
Волосы встали дыбом у меня на голове, когда мне вспомнился разорванный кошкой Арсинои волчонок.
— Что ты имеешь в виду? — спросил я.
Он ответил:
— Существует предание, что Рим был основан двумя братьями-близнецами. Матерью их была одна из весталок, хранивших священный огонь в небольшом городке, который стоял в верховьях реки. Женщина сказала, что забеременела от бога войны, которого встретила, когда набирала воду из родника. Лукумон города приказал положить обоих грудных детей в корзину, сплетенную из ивы, и пустить вниз по разлившейся реке. Корзина плыла по течению до тех пор, пока не остановилась у подножия горы, где волчица затащила детей в пещеру и выкормила их своим молоком вместе с волчатами. Если так оно все и было, то очень вероятно, что какой-то бог и впрямь оплодотворил девицу, а потом захотел спасти своих потомков, но скорее всего отцом был какой-нибудь чужестранец. Когда мальчики подросли, один из братьев убил другого, однако оставшемуся в живых не повезло — его убили жители города, который основали братья.
Этруски вошли в город и навели там порядок, — продолжал тиррен. — Но не нашлось лукумона, который захотел бы встать во главе жестокого Рима. Поэтому там правили только цари, которые подчинялись лукумону из Тарквиний.
Его, рассказ потряс меня, но я не изменил своего решения. Предзнаменования, которые я получил, нельзя было трактовать двояко. Лист ивы означал реку, волчонок — город Рим, птицы же летели прямиком на север. Именно туда и надлежало мне отправиться со своими близкими, и мне нечего было опасаться в городе, откуда изгнали царя и где принимали всех преступников и бродяг.
Ксенодот нетерпеливо прислушивался к нашему разговору и через некоторое время сказал:
— О чем это вы так увлеченно беседуете? Может быть, я уже наскучил тебе, о просвещенный сикан?
— Купец рассказывает о своем городе, хотя тиррены, как правило, умеют держать язык за зубами, — ответил я. — Если хочешь, я перейду на греческий.
Тиррен неохотно буркнул:
— Я бы не разговорился, если бы ты не показал мне священного морского конька. Он сделан раньше моего бронзового и куда ценнее его.
Теперь он был не рад, что так разоткровенничался, и лег спать, накрыв голову плащом. Слуги последовали его примеру, и мы с Ксенодотом остались одни.
— У меня жена и двое детей, но мне было знамение, и я должен уйти из сиканских лесов, — сказал я.
— Идем со мной, — быстро ответил он. — Вскоре я вместе со Скитом поплыву обратно в Ионию, а оттуда мы направимся в Сузы. Великий царь персов возьмет тебя в свою свиту, ибо ты предводитель племени сиканов. Когда ты научишься говорить по-персидски и переймешь местные обычаи, он сможет сделать тебя царем всех сиканов.
— Я ответил:
— Знамение зовет меня на север, а не на восток, так что переубеждать меня бессмысленно, запомни. Но если ты окажешь мне покровительство, пока я остаюсь в Сицилии, я расскажу тебе все о сиканах и Эриксе, а это, поверь, немало.
Он никак не хотел понять меня и уверял, что я — сумасшедший, не умеющий воспользоваться случаем, который такому, как я, предоставляется раз в жизни. Но я стоял на своем, и в конце концов мы договорились, что он отправится с тирреном, у которого оставалось еще много товара, дальше по стране сиканов, чтобы как можно лучше познакомиться с ней и по возможности отметить на карте их реки, родники, места торговли и горы, ибо дорог в густых лесах, разумеется, не было, а карта помогла бы путнику определить стороны света. Однако о святых камнях и деревьях, которые чтили сиканы, я не упомянул ни единым словом.
Мы договорились, что, когда тиррен продаст свой товар, я с семьей приду вот сюда, к реке, и встречусь здесь с Ксенодотом. Ксенодот спросил, не стоит ли заранее назначить день и час нашей встречи, и мне стоило большого труда убедить его, что я буду извещен сиканами не только о его прибытии, но и обо всех подробностях его путешествия.
5
Когда я подходил к пещере, я уже издалека услышал веселые голоса детей; Хиулс и Мисме не умели играть тихо, подобно детям сиканов. Как того требовал местный обычай, я вошел в пещеру, не поздоровавшись, сел на землю и дотронулся рукой до горячих камней очага. Дети сразу подбежали ко мне и влезли на колени. Смуглое лицо Анны осветилось радостью. Но вот Арсиноя почему-то выглядела сердитой. Она отшлепала детей и спросила, куда это я опять запропастился, не предупредив ее.
— Мне надо поговорить с тобой, Турмс, — сказала она и велела детям и Анне оставить нас одних.
Я попытался обнять ее, но она резко оттолкнула меня и сказала:
— Турмс, мое терпение лопнуло. Разве ты не страдаешь, как я, разве не понимаешь, что наши дети превращаются в дикарей, ибо не видят никого, кроме сиканов? Не успеем мы оглянуться, как Хиулс достигнет того возраста, когда его надо будет отдать в приличную школу в приличном городе. Мне все равно, куда мы отправимся, лишь бы я смогла снова дышать городским воздухом, ходить по вымощенным камнями улицам, делать покупки в лавках и мыться теплой водой. Я не требую от тебя большего, Турмс, потому что годы, проведенные с тобой, сделали меня неприхотливой, но дай мне хотя бы это! И подумай о детях!
38
Тарквиний Гордый — согласно римскому преданию, последний царь Древнего Рима; в 509 г. до н. э. изгнан римлянами.