Он смотрел на меня, взглядом проникая в глубину моего Ба, стремясь обезоружить, обезопаситься моим же мечом от тайных врагов. Не так я был прост, чтобы поверить Эйе, всегда умевшему блюсти свою выгоду. Я не сомневался, да и никто бы не мог, в его преданности царскому дому, ибо в то время, когда внезапная смерть Эхнатона повергла Кемет в ужас и смятение, он легко мог бы встать во главе оскорблённой знати, пользуясь всеми своими божественными правами, и не допустить восхождения на престол Хефер-нефру-атона, тем более легко мог он это сделать после внезапной кончины последнего, но он стоял рядом с троном, раскинув руки охранительным жестом над юными и неопытными наследниками. Может быть, в том и была его сила, что многие видели этот охранительный жест? Теперь же он стремился обезопасить себя, заручившись моей поддержкой, предложив мне руку дружбы. Со стороны чати это было мудро — потихоньку сколачивать надёжную опору для трона, превращать друзей в нерушимую крепость, находить и обезвреживать тайных врагов. И всё-таки я не сомневался, что в нужное время, удобное ему время он сам произнесёт слова, поспешности которых так опасается, произнесёт, не дожидаясь ни моего присутствия, ни моего одобрения. Выгода на его стороне — мне редко придётся бывать при дворе фараона. И всё же я кое в чём посильнее Эйе, ибо мальчик-фараон бредит военными успехами, а они уж всецело зависят от высшего военачальника Хоремхеба! Мальчику приятнее будет прислушиваться к советам опытного воина, чем к советам старого надоедливого сановника. Пожалуй, нужно будет сделать так, чтобы Тутанхатон попробовал настоящего боя, ощутил бег боевой колесницы и жар нагретого от постоянной стрельбы лука. Вот тогда Хоремхеб воистину возвысится над всеми этими многочисленными сиротами Эхнатона и над самим чати, слишком уверенным в себе чати... Пока же следовало действовать осторожно. Эйе прав — честь восстановления старых порядков должна принадлежать тем, кто заслужил её долгой непререкаемой верой. Разве я когда-нибудь отказывал в ней своему богу-покровителю? Разве я не ношу на груди амулет слёзы Исиды? И даже если мне приходилось склонять голову перед царственным Солнцем, я всегда утешал себя тем, что Эхнатон пытался представить Атона не столько богом, сколько великим фараоном. А разве позорно для воина склонять голову перед великим властителем? Поклоняемся же мы великим пирамидам, хотя Хуфу, Хафра и Менкаура[116] многое понимали и делали совсем не так, как по прошествии веков представляется правильным нам, их потомкам. Теперь же всё будет иначе. Первую открытую жертву я принесу моему богу-покровителю в своём родном городе...
— Так я могу думать, что мы поняли друг друга, Хоремхеб? — сказал Эйе, улыбаясь так дружески, словно я был его кровным братом, только что доказавшим ему свою безграничную преданность. — До тех пор, пока ты видишь меня в кресле чати, ты можешь рассчитывать на мою дружбу и помощь всегда, когда бы она тебе ни понадобилась.
— Хотел бы ответить тебе тем же, но в моём распоряжении только стрелы, мечи и боевые колесницы, но уж они-то, думаю, тебе не понадобятся.
— Они понадобятся, если немху вдруг решат поднять мечи против фараона. — Эйе снова стал серьёзным, на лице его промелькнула озабоченность. — Поэтому стоило бы обезопасить пути заранее, Хоремхеб. Немху нам не нужны! Мы должны оттеснить их, а потом столкнуть в пропасть.
— Их слишком много.
— Количество никогда не решает всего дела. Ты должен знать это как хороший воин, Хоремхеб. Сейчас они боятся, это правда. Нужно не дать им опомниться, как можно скорее стереть их имена с каменных плит.
— Каким же способом?
— Способов много. Лучший из них — сделать так, чтобы фараон перестал им доверять.
— Всем сразу?
— Он мальчик, неопытный мальчик. Если ребёнка укусила злая собака, он начнёт бояться и ненавидеть всех собак.
116