— Но ты ещё не в Аменти, ты здесь, со мною. Зачем ты хочешь покинуть меня, своих дочерей, которые тебя любят? Мне не обойтись без тебя сейчас, когда так трудно и так много предстоит решить. Ты всегда была рядом с его величеством Эхнатоном, ты многое видела, знала... Помоги мне сейчас, выслушай, тебе одной я могу открыть своё сердце до конца...
— Мернепта мудрее меня. Эйе мудрее...
— Они мужчины. Женщины многое чувствуют иначе.
— Это так.
— Я должен сказать тебе, одной тебе. Послушай, если я ошибаюсь, прерви меня. Только смотри мне в глаза, не отводи своего взгляда. Вот так... Я чувствую, что в Кемет неспокойно, как неспокоен Хапи в ожидании великого разлива. Слишком много осталось обиженных после царствования великого Эхнатона, прости меня, мать... Эйе говорит, что его величество укрепил священную власть фараонов, но мне кажется справедливым, когда говорят: фараон — благой бог страны Кемет, фараон — божественная мудрость, жизнь, здоровье, сила. Нет ничего опасного для власти фараона, если его именем в дальнем степате правит человек, который поистине заслуживает названия ока и уха повелителя. Хорошо, когда у фараона испрашивают разрешения выкопать канал в пустыне, ибо всё, что касается великого Хапи — его дело. Хорошо, когда фараон должен решить, достаточно ли драгоценного кедра добывают в Ливанских горах. Хорошо, когда испрашивают его воли для того, чтобы назначить правителя судебного чертога в городе Ипу. Но каждый степат издавна живёт своей жизнью, и весь он — словно живой человек, тело которого подвержено удовольствиям, слабостям и болезням. Сейчас в земле Буто двадцать степатов, в земле Нехебт — двадцать два. Каждый степат — как живой человек. Ты согласна со мной? Мне нужно знать...
— Согласна, Тутанхатон.
— Люди, издавна населяющие этот степат, стали уже его плотью и кровью. Те, кто с рождения дышат воздухом своего степата, знают, что ему вредно, а что полезно. Я много читал о временах, когда соединились цветы лотоса и папируса[118]. В каждом степате издавна почитали своих богов...
— То, что ты говоришь, опасно, Тутанхатон.
— Опасно? Для кого?
— Великий Эхнатон дал жителям Кемет истинного бога — своего великого отца Атона.
— Кто же оспаривает могущество Атона? Бог Ра издавна почитался первым среди богов.
— Царственное Солнце — великий фараон, единое божество. Ра же породил Шу и Тефнут, Нут и Геба...
— Спорить о богах — дело жрецов, дорогая мать. Я говорю о другом... В каждом боге люди видели воплощение фараона, и в каждом фараоне — воплощение всех богов, не только Хора. Фараон был дома в каждом степате, как и каждый бог...
— Эти люди, которых ты называешь плотью от плоти степата, расшатывали трон фараонов.
— А если бы это были верные люди, облечённые доверием? Доверие — основа власти. Разве я не старался как можно лучше выполнить задание Мернепта именно тогда, когда он на меня не смотрел? Но он знал, что я его не обману. Так и с правителями областей! Если они облечены необходимой властью и при том преданы фараону — чего же лучше? Пытаться править одному всеми степатами сразу — значит обманывать себя, поддаваться опасному ослеплению.
— Но тогда, Тутанхатон, в каждом степате опять появится свой бог. Люди созданы так, что они должны завидовать и хвастаться друг перед другом тем, чем владеют сами и чего нет у соседа. Богатство и величие храмов каждого степата — достойный предмет для соперничества. Сила и могущество богов каждого степата — тоже.
— Но разве степаты Кемет когда-нибудь враждовали между собой после того, как объединились земля Буто и земля Нехебт? Только однажды, перед нашествием царей-чужеземцев...
— А разве этого мало?
— Если существует вражда между степатами, Никто не удержит власть над ними, даже божественный фараон. Если же люди в каждом степате будут довольны и лишены страха, им незачем будет враждовать друг с другом.
— Ты рассуждаешь мудро, твоё величество.
— Ты хочешь меня обидеть?
Лунный диск становится нестерпимо ярким, глядит на меня, как разгневанное око великого бога[119], превратившегося в змею-урея. Хочется закрыть лицо руками, закрыть слух, чтобы не слышать речей мальчика-фараона, взрослых речей, опасных речей... Страшнее всего ощущать что-то истинное в его словах. Но признать их справедливость — значит предать память великого Эхнатона. Это были мои мысли, которых я никогда не осмеливалась высказать, мысли, отравившие меня сомнениями на долгие годы, пришедшие ко мне незадолго до переезда в Ахетатон, страшные мысли. Они и позже приходили ко мне, особенно в те часы, когда Эхнатон делился со мной своими сомнениями, своим смертельным ужасом. Он знал всё это, знал, но не мог остановиться. Не мог! Его влекла за собой безудержная, страшная сила.
118