[2]. Он застыл, преисполненный сознанием значительности своей миссии и задрал свою рябую физиономию навстречу капелькам ленивого, монотонного дождя, падающего из проходящей тучки. Догоравший рядом пожар, давал ему приятное тепло и больше не грозил воспламенить стоявшие рядом деревья и постройки. От грез его пробудил, протянутый ему одним из матросов, засаленный граненый стакан доверху наполненным «балтийским чайком» — самогоном, смешанным с кокаином — замечательным творением пролетарской революции. Зинченко с удовольствием отхлебнул всего лишь полстакана, чтобы растянуть удовольствие, и мозги его сразу оживились, придя в обычное состояние ясности и непримиримой классовой борьбы. Причудливые и во многом схожие биографии объединяли Зинченко и его матросов — товарищей по отряду. Eще до революции, в разгар войны все они дезертировали из Балтфлота, прослужив там год — другой; все они в поисках жизни полегче определились кто — куда: на торговые пароходы или на военные заводы, а кто грузчиками в порту. Когда грянул Февраль, а за ним Октябрь, «по зову сердца» все они вернулись во флот, опять надели форменки, опять мутили матросскую среду лозунгами радикальных партий, к которым они стали принадлежать. Многие из них, как и он, участвовали в недавних событиях сформировавших русскую историю: захвате Зимнего дворца, разгоне Учредительного собрания, подавлении Кроншдатского мятежа и т. д. Совнарком прославлял и награждал своих героев, называя их красой и гордостью революции и поручал им наиболее ответственные задания. Веселая и разгульная жизнь наступила для них. Они стали карателями. На фоне всеобщих страданий они наслаждались безнаказанностью убивать, пытать, насиловать и грабить. Наставляли их Шлихер и комиссары. Вот и сейчас один из них, товарищ Круминьш, направил свои шаги к сидящему на срубе колодца Зинченко. Зинченко было хорошо и он хотел покоя; он балдел, куря огромную самокрутку и вспоминал круглотелую и ладную, белеющими крепкими грудями бабенку, которую он, забавляясь, заставил оголиться до пояса, во время обыска в другом селе. «Кем бы я был, если бы не Ленин?» с благодарностью думал он о вожде. Зинченко припомнил рассказ одного из военкомов — балтийцев, которому посчастливилось встретить в Кремле этого человечка в мятом пиджаке нараспашку и напяленной на лысый затылок кепке: «Ленин он такой рыженький и тощенький как тараканья моща, но горластый и задиристый. Петушится и сердится на всех нас. Oчень хваткий и ему до всего есть дело. Картавит немного и все время суетится, как будто куда — то опаздывает. Одним словом — наш пролетарский вождь. Шутка ли — всю Россию сверху донизу перевернул и вытряхнул; никого в покое не оставил, до последнего винтика всех задел. Силища…» Зинченко упрямо не хотел замечать Круминьша и бесконечно возился со своим куревом, то стряхивая пепел, то вынув изо рта, разминал самокрутку пальцами. «Не время,» показывал он всем своим видом. «Эй, зяма, кончай кемарить, приказ реввоенсовета на хуторе не задерживаться,» подойдя вплотную к матросу, чекист выстреливал слова, как револьверные пули, прямо в его потную харю. «Слишком долго мы здесь прохлаждаемся. Партия поставила перед нами большой фронт работ. Еще много населенных пунктов требуется охватить. Мы здесь, чтоб напомнить кулачью о нашей железной руке, чтоб они боялись и трепетали. Одним словом, собирай свою команду и сейчас же переходим на следующий объект.» Боцман недовольно вздохнул и с усилием встал. «Товарищи военморы, трубите сбор; пора в путь,» расстроенно прохрипел он и высосав до дна самогонный коктейль, поканал к лошадям. Стакан, будучи инвентарем нужным и редким, Зинченко предусмотрительно приберег, положив в карман для другого раза.