— Но я прискакал сюда только для того, чтобы поблагодарить его. Я стал новым человеком! Он изменил всю мою жизнь!
— Мне очень жаль, мистер Эриксон, но, когда вы позвонили утром, я сказал вам, что это невозможно.
— Сэр, я член палаты представителей Эриксон… И Рэндер однажды оказал мне большую услугу.
— Вот и вы окажите ему услугу — езжайте домой.
— Вы не можете говорить со мной таким тоном!
— Могу. Пожалуйста, уходите. Может, в следующем году…
— Но несколько слов могут заинтересовать…
— Приберегите их…
— Я… Я прошу прощения…
Как ни прекрасна была порозовевшая от зари, брызгающая, испаряющаяся чаша моря — он знал, что это вот-вот кончится. Тем не менее…
Он спустился по лестнице высокой башни и вышел во внутренний двор. Прошел через беседку и посмотрел на соломенную постель в центре.
— Доброе утро, милорд, — сказал он.
— И тебе того же, — ответил рыцарь. Его кровь смешивалась с землей, цветами, травой, брызгала на его доспехи, алые капли стекали с пальцев.
— Никак не заживает?
Рэндер покачал головой.
— Я пустой. Я жду.
— Ваше ожидание скоро кончится.
— Что ты имеешь в виду? — рыцарь сел.
— Корабль. Подходит к гавани.
Рыцарь встал и прислонился к замшелому стволу дерева.
Он смотрел на огромного бородатого слугу, который продолжал говорить с грубым варварским акцентом:
— Он идет, как черный лебедь по ветру. Возвращается.
— Черный, говоришь? Черный?
— Паруса черные, лорд Тристан.
— Врешь!
— Хотите сами увидеть? Ну, смотрите. — Слуга сделал жест.
Земля задрожала, стены упали. Пыль закружилась и осела. Отсюда был виден корабль, входящий в гавань на крыльях ночи.
— Нет! Ты солгал! Смотри — они белые!
Заря танцевала на воде. Тени улетали из парусов корабля.
— Нет, глупец, черные! Они должны быть черными!
— Белые! Белые! Изольда! Ты сохранила веру! Ты вернулась! — он побежал к гавани.
— Вернитесь! Вы ранены! Вы больны! Стоп…
Паруса белели под солнцем, которое было красной кнопкой, и слуга быстро повернулся к ней.
Упала ночь.
ОСТРОВ МЕРТВЫХ[4]
Глава 1
Прошу великодушно простить мне крохотное философское отступление в качестве пролога к той истории, которую я собираюсь рассказать — но жизнь моя изредка напоминает берег залива в Токио.
С тех пор, как я в последний раз видел этот залив, минул не один век, так что в чем-то я могу и заблуждаться, но по рассказам очевидцев изменилось немногое, если не считать кондомов.
Я помню гигантское пространство грязной воды, — к горизонту она, наверное, становилась чище и ярче — помню ее вонь и зябкий плеск, с которым вода, подобно Времени, приносила и уносила различные предметы. Ежедневно волнами Токийского залива выбрасывались на берег разнообразные вещи. Назови наугад — и вода рано или поздно вынесет и оставит на песке: покойника, алебастрово-белую раковину или же розовую, подобно тыкве, с завивающимся влево спиральным рогом, невинным, словно у единорога; бутылку — с запиской или пустую, но если записка все-таки есть, то ее либо можно прочесть, либо нельзя; и светлую гальку, и темную гальку, пустые лодки, дохлую рыбешку, обрывки каната, водоросли, кораллы; — ну просто «дары моря» и тому подобное… И если вы не тронете оставленную морем вещь и позволите ей лежать на прежнем месте, то вода вскоре непременно заберет ее обратно. Вот такие-то дела…
Ах да, чуть не забыл — в те времена залив был полон использованных кондомов — медузообразных, полупрозрачных доказательств бессмертия инстинкта к продолжению рода, только «завтра, завтра, не сегодня…» Иногда они украшались лихой картинкой, а как-то на одном конце обнаружилось перо. Ходят слухи, что теперь они полностью исчезли, подобно водяным часам или крючкам на одежде — противозачаточные пилюли вытеснили их со сцены.
Ну и что? Молочные железы также имеют свойство неуклонно увеличиваться в объеме — но кто этим возмущается?!.
Когда ранним солнечным утром я слонялся по берегу, то озноб легкого бриза успешно помогал мне справляться с отдыхом и восстановительной терапией после махонькой и сугубо местной войны в Азии, забравшей моего младшего брата.
И во время прогулки мне то и дело слышались крики птиц, хотя самих птиц нигде видно не было. Они вносили в происходящее привкус таинственности, и неизбежно возникало сравнение: жизнь — это некая штука, чертовски напоминающая берег залива в Токио.