Свет есть существо животворное; живая вода подкрепляет силы, а море есть сильное, страшное, крепкое и непобедимое; а потому кто с малолетства свыкнется с морем, часто купаясь и проч., тот будет силен, крепок и на море неустрашим; в промыслах счастлив, на войне непобедим; и к телу его не коснется ни болезнь, ни зараза, ни вражеское оружие.
Ветер не речка, (пословица.), т. е. речка течет беспрерывно и никогда не остановится, а ветер когда-нибудь, да перестанет.
Медведь не человек (пословица), — этим они хотят сказать, что медведь не столько мстителен и жаден, как человек.
Не от всякого сладкого корня родится сладкая трава, (пословица), т. е. не всегда от добрых родителей родятся добрые дети.
Тот не человек, кто на своем роду не был на чужой стороне, не побеждал неприятеля и проч. т. е. не сделал славного дела[96] (см. часть II).
Учение веры и всех обычаев у них передавалось двояким образом: или чрез отца сыну, или чаще, чрез дядю племянникам. Это учение можно назвать домашним. Другой образ преподавания был общественный или публичный, где наставниками или учителями были не шаманы, а старцы, дожившие до глубокой старости и прославившиеся своими подвигами и безукоризненной жизнью. Таковые старики считали своею обязанностью поучать молодых при всяком случае. И это делалось почти каждодневно поутру или ввечеру, т. е, когда все бывают дома. Старик для этого выходил на средину бараборы и садился, а все молодые окружали его и слушали безотходно и внимательно до тех пор, пока он говорил, не смотря на то, хотя бы он рассказывал это и в сотый раз. Они слушали его сколько из уважения к нему, как почтенному старцу, столько же и потому, что они это считали своею обязанностью.
Теперь скажем об их настоящей вере.
Алеуты, так как и кадьякцы и американцы (крещенные) наши, — суть греко-российского исповедания, которое они приняли от русских.
Алеуты по всей справедливости могут быть названы примерными христианами. Потому что лишь только они приняли христианство, тотчас оставили шаманство, и не только его, но и самые признаки оного, как-то: личины, маски и проч., которые они употребляли при плясках и шаманствах, и даже самые песни, напоминающие что-нибудь или сколько-нибудь их прежнюю веру и обряды — все оставлено, и оставлено без всякого принуждения. Первый просветитель или креститель иеромонах Макарий, — (член Кадьякской Миссии), посланный к ним от Кадьякской Миссии в 1795 году для этого, — отнюдь не употреблял каких-либо насильственных мер для того, чтобы окрестить их, да он и не имел ни надобности и ни средств употреблять их; потому что алеуты охотно принимали новую веру. Лучшим доказательством этому может быть то, что о. Макарий переезжал с места на место и, отправляясь в дальние селения, не имел при себе никого для своей безопасности, кроме одного русского для прислуги. Те же самые алеуты перевозили, питали и берегли его, которых он должен был крестить.
И с того времени и поныне, алеуты одинаково набожны и привержены к религии. Они очень охотно собираются на молитву везде, где отправляется богослужение, и особенно — когда посещает их священник. При службах, или на молитве, они стоят с благоговением и удивительною (как говорят) твердостью, ни при каком случае не озираясь назад, или в стороны, и не переступая с ноги на ногу, сколь бы ни была продолжительна служба, так что по выходе их из церкви, смотря по их следам, почти можно перечесть, сколько их было в церкви. И хотя они очень немного понимают церковного чтения, но во все продолжение службы стоят с неослабным вниманием. Все требуемые от них религией обязанности они исполняюсь с полною охотою и точностью и, очень многие, с благоговейным страхом и смирением, так что во все мое пребывание там не было ни одного нерадивого. Я уже не говорю о том, что они строго соблюдают посты, когда следует, потому что им ничего не значит не есть два-три дня. Но ничто не утешало меня и не радовало столько, как их усердие или, лучше сказать, жажда к слышанию слова Божия, которая так велика, что, утвердительно скажу, скорее ослабнет и утомится самый неутомимый проповедник, чем — их внимание и усердие к слышанию проповеди. Это я могу доказать собственным опытом, например: по приезде моем в какое-либо селение[97], тотчас все оставляли свои (т. е. не компанейские) дела и занятия, как бы они ни были важны в отношении к ним, и даже самые заботы о запасении и приготовлении дневной пищи, и собирались ко мне по первому знаку, и все и каждый с удивительным вниманием слушали мои поучения, не развлекаясь ничем, забывая все, и даже, можно сказать, самые нежные матери в это время делались почти бесчувственны к плачу детей своих, (которые никогда не были вносимы в таковые собрания).
96
Сюда надобно причислить и то, что сказано от, статье об обычаях, пункты h-k).
Все правила и мнения алеутов собраны мною почти чрез столетие со времени ознакомлены их с русскими, и, как большаz часть из них имеют сходство с правилами христианской веры: то точно ли это их собственные умствования? Но, как бы то ни было, приятно видеть в них и то, что они умеют перенимать.
Примеч. Автора.
97
Я не буду говорить здесь о том, что все и каждый встречали меня с истинным радушием и радостью, так что всегда, во всякое время дня и при всякой погоде все выходили на пристань: даже больные и престарелые желали, чтобы их приносили ко мне на квартиру для того, чтобы видеться со мною и принять благословение и проч. — потому что выходить на пристань для встречи приезжающих водится везде, и что таковые встречи могут быть отнесены ко мне лично, а не к проповеднику. Примеч. Автора.