3. Писание
12. (4) Итак, с тех пор как все наши деяния и вся жизнь, поскольку мы стремимся к лучшему, преданы Богу, и мы хотим, чтобы все они были начатками, отобранными из многочисленных начатков, — только бы нам не впасть в заблуждение, думая так — не должны ли были мои исследования [быть посвящены] только изучению Евангелия, после того как по плоти мы были отделены друг от друга[152]? Ибо нужно осмелиться сказать, что Евангелие – начаток всех Писаний.
13. Должны ли были начатки моей деятельности стать чем–то другим, нежели только начатками Писаний с момента моего возвращения в Александрию?
Следует знать, что не одно и то же начатки и первые плоды, так как начатки приносятся после жатвы, первые же плоды перед ней[153].
14. Итак, не было бы ошибочным сказать, что в Писаниях, передаваемых Преданием, и считающихся во всех Церквах Божиих за Божественные, закон Моисея представляет собой первые плоды, а Евангелие начатки. Ибо после всех плодов пророков, бывших до Господа Иисуса, проросло совершенное Слово.
III. 15. Если же кто–то будет возмущён тем, каким образом мы даём объяснение начаткам, утверждая, что, поскольку за Евангелием следуют и Деяния апостолов, наше толкование начатков, согласно которому Евангелие является начатком всего Писания, не выдерживает критики, следует ответить ему, что в Посланиях, переданных нам, можно обнаружить мысль мудрых во Христе людей, которым Он помогает, но чтобы им поверили, они нуждаются в свидетельстве, находящемся в словах Закона и Пророков: так что нужно сказать, что Писания Апостолов мудры, достойны веры и очень справедливы, но, однако, не могут сравниться с «Так говорит Господь Вседержитель» .
16. И поэтому подумай, что имеет в виду Павел, когда, говоря: «Всё Писание богодухновенно и полезно» , о своих собственных письменах добавляет:… «я говорю, а не Господь в» и «Во всех Церквах постановляю» и «страдания, какие я претерпел в Антиохии, в Иконии, в Листрах» и аналогичные этим, иногда им использовавшиеся *** апостольской властью ***, однако, не смешиваемые со словами, произнесёнными по божественному вдохновению.
17. Зато нужно заметить, что Ветхий Завет — не Евангелие, поскольку «не показывает грядущего», но только предвозвещает его. Весь же Новый Завет является Евангелием, не только потому, что утверждает с самого начала Евангелия: «Вот Агнец Божий, берущий грех мира» , но и заключает в себе разнообразные восхваления и учения Того, благодаря Кому Евангелие стало Евангелием.
18. Кроме того, если Бог в Своей Церкви поставил пастырями и учителями апостолов, пророков и евангелистов, то если мы исследуем, что есть дело Евангелиста – не только рассказывать, каким образом Спаситель исцелил слепого от рождения, воскресил мёртвого, уже смердевшего, или свершил что–то чудесное, но и призывать этими словами увещания к пробуждению веры в то, что было нам передано относительно Иисуса – мы не поколеблемся сказать, что написанное апостолами является некоторым образом евангелием.
19. Если кто–то отвергает наше второе объяснение, говоря, что мы не правы, называя весь Новый Завет Евангелием, потому что Послания не носят этого названия, на это нужно ответить, что в многочисленных местах Писаний два объекта или более обозначены одним и тем же именем, словом, которое в своём собственном смысле употребляется только для одного из них[154]. Так, несмотря на сказанное Господом: «Не называйте никого на земле учителем»[155], Апостол заявляет, что учителя были поставлены в Церкви.
20. Конечно, они не будут учителями в строгом смысле евангельского слова. Также каждая буква в Посланиях не будет мыслиться Евангелием, если её сравнивать с изложением деяний, касающихся Иисуса, страданий и слов Его.
Однако Евангелие – начаток всего Писания, и начатки всех наших дел, которые мы надеемся предпринять, мы посвящаем начаткам Писаний.
IV. 21. (6) Я же полагаю, что четыре Евангелия являются так сказать столпами веры Церкви[156] – на этих столпах воздвигнут весь мир, примирённый с Богом во Христе, как сказал Павел: «Бог был во Христе, примиряя мир с собою» ; Иисус взял грех этого мира: ведь именно о Церкви написано следующее: «Вот Агнец Божий, берущий на себя грех мира» . И я думаю, что начатки Евангелий находятся и в тексте, который ты просишь меня по мере моих сил объяснить, в тексте Евангелия Иоанна, который, чтобы говорить о Том, чьё родословие описали другие, начинает с того, чего в нём нет.
152
Согласно Huet, эта фраза относилась к поездке Оригена в Антиохию. Для Р. Гёлера же (Das Evangelium…, p. 96, n. 5) как раз–таки Амвросий уехал из Александрии, а Р. Кадью (La Jeuness d'Origene, Histoire de l'Ecole d'Alexandrie, Paris 1935, p. 334) утверждает, что «В этих словах нет ничего, что указывало бы на отсутствие Амвросия, как то иногда делается». На самом же деле речь идёт просто о том, что разлука имела место. Нам не стоит пытаться быть в этом более точными, чем сам Ориген.
153
Откуда Ориген почерпнул это утверждение? Термин απαρχη употребляется в Ветхом Завете для обозначения всех видов приношений и, особенно, для жертвоприношения первенцев (Исх. 23: 19; Сирах 45: 20). В Посланиях им обозначают начало, уподобляя его r(i/za в Рим. 11: 16, противопоставляя τελος в 1 Кор. 15: 23–24.
154
В книге II, xxiv, 156 можно обнаружить великолепное подтверждение этого принципа относительно животной и духовной жизни.
155
В дошедших до нас манускриптах Нового Завета встречается как выражение μη κληθητε «Да не называют вас (учителями)», так и μηδενα καλεσητε «Не называйте никого (учителями)».
156
Это один из образцов символизма чисел Оригена. Несмотря на то, что сравнение, сделанное Оригеном, отличается от того, которое приводит Ириней: «Поскольку существует четыре области мира, в которых мы находимся, и четыре ветра четырёх основных направлений… Логос, ваятель вселенной, Он, поддерживающий всё в единстве, дал нам Евангелие под четырьмя видами, Евангелие, которое однако держится одним Духом» (Против ересей III 11, 8), идея Оригена, по сути, та же, которую выделяет Ф. Саньярд в тексте Иринея: «утверждение гармонии, выраженной в символе, между евангельской вестью и универсальностью мира» (SC 34, стр. 195). В двух других отрывках из Иоанна Ориген видит связь с четырьмя элементами: если с исторической точки зрения трудно допустить сорок шесть лет, предложенных для сооружения храма, число сорок не объясняется ли тем, что в основу храма заложено четыре элемента (X viii 38, xxxviii 262)? Лазарь, с другой стороны, воскрес на четвёртый день, поскольку четыре — телесное число (фраг. 79). Присутствие четырёх элементов в разговоре о храме или воскресении Лазаря подчёркивает универсальную ценность как откровения, так и воскресения.