74) Он употреблял всевозможные доводы, трогал, как говорит пословица, за всякую веревку, прилагал все свои силы. 75) Он восхвалял философию и любителей философии обширными, многочисленными и приличествующими похвалами, говоря, что они одни живут жизнью, поистине приличною разумным существам, так как они стремятся жить правильно, и [прежде всего] достигают знания о самих себе, каковы они, а затем об истинно благом, к чему человек должен стремиться, и об истинно злом, чего должно избегать. 76) С другой стороны, он порицал невежество и всех невежественных; а таких много, которые, наподобие скота, слепотствуют умом, не знают даже того, что они, блуждают, как будто не имеют разума, и вообще не знают и не хотят узнавать, в чем действительная сущность добра и зла, как на благо устремляются и жаждут денег и славы и почета со стороны толпы и благосостояния тела, 77) ценят это выше многаго и даже всего, из искусств те, которыя могут доставить эти блага, а из родов жизни те, которые подают надежду на них — военную службу, судебную и изучение законов. Это, — так говорил он с особенною настойчивостью и большим искусством, — то, что возбуждает нас, если мы оставляем в пренебрежении наш разум, который однако, как он говорит, больше всего в нас призван к господству. 78) Я теперь не могу сказать, сколько такого рода изречений он произнес, убеждая меня к изучению философии, не один только день, но и много дней в начале, когда я приходил к нему. Я поражен был его речью, как стрелою, и именно с перваго дня, — ибо речь его представляла в некотором роде смешение приятной привлекательности, убедительности и какой–то принудительной силы, — но я все еще колебался и обдумывал, и я решился заняться философией, еще не будучи совершенно убежден, но, с другой стороны, я не мог, не знаю почему, и удалиться от него, а все более и более привлекался к нему его речами, как бы силою какого то высшаго принуждения. 79) Он утверждал именно, что совершенно невозможно даже почитать Владыку всего, — это преимущество, обладать которым между всеми живыми существами на земле почтен и удостоен один только человек, и им естественно владеет всякий, кто бы он ни был, мудрый или невежественный, лишь бы только он совершенно не потерял, вследствие какого–либо умопомешательства, способности мышления, — таким образом, даже богопочтение он, говоря правильно, объявлял совершенно невозможным для того, кто не занимается философией. 80) Он внушал мне множество такого рода оснований одни за другими до тех пор, пока, как бы зачарованнаго его искусством, не привел к цели, без малейшаго движения [противодействия с моей стороны] и не знаю, каким образом, своими речами, как бы с помощью некоторой божественной силы, прочно посадил меня подле себя. 81) Ибо он поразил меня и жалом дружбы, с которым не легко бороться, острым и сильно действующим, жалом умелаго обращения и добраго расположения, которое, как благожелательное ко мне, обнаруживалось в самом тоне его голоса, когда он обращался ко мне и беседовал со мною. Он стремился не просто одолеть меня своими доводами, но благоприятным, человеколюбивым и благородным расположением спасти и сделать причастником как тех благ, которыя проистекают из философии, 82) так и других, особенно тех, которыя Божество даровало ему одному превыше многих, или, может быть, превыше и всех нынешних людей, — [я разумею] учителя благочестия, спасительное Слово, которое ко многим приходит и всех, с кем только встречается, покоряет, — ибо нет ничего, что могло бы противостоять Ему, так как Оно есть и будет царем всего, — но Оно сокровенно и многими не только с легкостью, но и с трудом не познается в такой степени, чтобы, если их спросят о Нем, могли дать ясный ответ. 83) Подобно искре, попавшей в самую душу мою, возгорелась и воспламенилась моя любовь как к священному, достойнейшему любви самому Слову. Которое, в силу своей неизреченной красоты, привлекательнее всего, так и к сему мужу, Его другу, и глашатаю. 84) В высшей степепи пораженный ею, я был убежден пренебречь всеми делами или науками, которыя, как казалось, были приличны мне, как другими, так даже самыми моими прекрасными законами, [далее] моим отечеством и моими родственниками как теми, которые были здесь, так и тою [т. е. матерью], от которой я уехал; одно было для меня дорого и любезно — философия и руководитель в ней, этот божественный человек. 85) И соединилась душа Іонафана с Давидом[32]. Это позднее прочитал я в Священном Писании, но и прежде я чувствовал это не менее ясно, чем сказано [в этом изречении], однако [здесь] это предсказано очень ясно. 86) Ибо не просто соединен был Іонафан с Давидом, но именно самое главное, душа, т. е. то, что никакими средствами не может быть принуждено отделиться даже тогда, когда разделяется явное и видимое в человеке, по крайней мере, ни в каком случае без его согласия. 87) Ибо душа нечто свободное и никаким образом не может быть заключена, — даже заперши в клетке, ты не можешь удержать ея. Ибо ей от природы свойственно прежде всего быть там, где находится ум. Но если даже и кажется тебе, что она в клетке, то она только потом помешается туда твоим воображением; поэтому никаким образом нельзя воспрепятствовать ей быть там, где бы она ни пожелала быть, тем более она совершенно и во всех отношениях может быть только там и естественно должна считаться пребывающею там, где находится место и цель ей одной свойственной и с нею сообразной деятельности. 88) Таким образом, разве [священный писатель] не показал совершенно ясно того, чтó я испытал, самым кратким изречением, что душа Іонафана была соединена с душою Давида? Это такая связь, которой против воли никаким образом, как я сказал, не удастся разорвать, а добровольно не легко явится желание. 89) Ибо возможность разрешить эти священныя и любезнейшия узы, как я думаю, зависит не от низшей части, многообразной и очень склонной переменять свои решения, так как не от нея одной зависело и в начале установить этот союз, но от лучшей, твердой и неудобопреклонной, от которой более зависело и установить эти узы и эту священную связь. И по божественному слову не душа Давида была соединена с душою Іонафана, 90) а наоборот, душа более слабаго, испытавшая это, называется связанною с душою Давида. Ибо не более сильное, само в себе имеющее достаточно сил, по собственному побуждению хотело бы быть связанным с слабейшим, но слабейшее, нуждающееся в поддержке сильнейшаго, должно быть соединено с сильнейшим и быть в зависимости от него, чтобы одно, пребывая в себе самом, не потерпело никакого вреда от своего общения с слабейшим, a [другое] неупорядоченное в себе, будучи связано и соединено с сильнейшим, не причиняя никакого вреда [первому], силою уз было бы подчинено лучшему. 91) Поэтому установить узы было делом [духовно] превосходящаго, а не слабейшаго, а быть связанным — дело худшаго, так что оно не имеет возможности избавиться от уз. 92) Таковыми узами, так сказать, крепко связавши, этот Давид держит меня не только теперь, но уже с того времени, и если бы я даже захотел, то я не мог бы освободиться от его уз. Если бы я даже и ушел отсюда, то и тогда он не освободит моей души, которую он, согласно божественному Писанию, держит столь крепко связанною.