Да слышат псы мои, что я работал над этим томом не в укор древнему переложению, но ради того, чтобы сделать яснее в нашем то, что у древних темно, или опущено, или испорчено переводчиками; т. к. мы и еврейскому языку учились, и латинскую речь исследовали от самых пелен, общаясь с грамматиками, риторами и философами. Если у греков, уже после издания Семидесяти, уже при сиянии Христова Евангелия приняты иудей Аквила и иудействующие еретики Симмах и Феодотион, прикрывшие многие тайны Спасителя лукавым истолкованием, и более того в церквах имеются exaploiV, которые объсняют священнослужители; тем более я, христианин, сын родителей–христиан, носящий знамение креста на челе, ревнующий о восстановлении утраченного, исправлении испорченного, и о изложении таинств Церкви чистым и верным языком, не буду осуждаем надменными и лукавыми читателями. Пусть кто хочет, сохраняет у себя старые книги, написанные на пурпурном пергаменте золотыми и серебрянными буквами скорее ради бремени, так называемых обычно, унциальных букв, нежели ради самих книг, а мне и тем, кто со мною, пусть позволят иметь бедные листики книг не столь красивых, сколь верно исправленных. Оба издания: и Семидесяти по грекам, и моё по евреям, моими трудами переведены на латынь. Пусть же каждый выбирает то, что хочет, показывая тем самым более свое усердие, нежели недоброжелательность.
Псалтырь, уже давно известную в Риме, я улучшил и, согласно Семидесяти толковникам исправил, хотя и спешно, во многих местах. Если же вы, о Павла и Евстохий, опять увидете, что испорченное переписчиками и заблуждениями древних ценится выше, чем новоисправленное, представьте себе, что я потрудился над уже вспаханною целиной и вырвал тернии, возросшие в неровных бороздах, ведь вы справедливо говорите, что дурные растения надо вырывать тем чаще, чем быстрее они растут. Поэтому я и увещеваю в обычном предисловии и вас, если эта работа вас и затруднит, и всех, кто захочет иметь эти экземпляры, прилежно и тщательно переписывать то, что я тщательно исправлял. Пусть каждый отмечает горизонтальную черту и значок звездочку, т. е. астериск и обелу, и где увидит запятую впереди слова, пусть знает, что от неё до двоеточия, поставленного нами, меньше, чем в этом месте у Семидесяти толковников; где же увидит подобие звездочки, пусть знает, что здесь добавлено из еврейских книг так же вплоть до двоеточия, в соответствии с изданием Феодотиона, которое не отличается по простоте языка от Семидесяти толковников. Зная всё, что я делал прилежно, как и вы, для которых я это делал, я не сомневаюсь, что будет много таких, кто из зависти или по надменности «предпочитают презирать прекрасное, нежели познавать» и пить из взбаламученной реки, нежели из чистого источника.
Иное предисловие
Евсевий Иероним своему Софронию — радоваться!
Знаю, что многие думают, будто Псалтырь делится на пять книг, так что везде, где у Семидесяти толковников стоит genoito genoito, т. е. да будет, будет, оканчивается книга, чего ради и в еврейском читается Аминь, аминь. Мы же следуем авторитету евреев и особенно Апостолов, которые в Новом Завете всегда говорят о Книге псалмов и утверждают, что эта книга — одна. Авторы же всех псалмов названы в их заглавиях, т. е. Давыд, Асаф, Идифун, сыновья Кореевы, Эман Израильтянин, Мойсей, Соломон и прочие, и мы свидетельствуем, что всех их Ездра включил в один свиток. Если же Аминь, что Аквила перевел как pepistomenoV[290], ставится в конце книг, а не в начале, или под конец предложения, то разве Спаситель не говорит: «Аминь, аминь, говорю вам», и в Павловых посланиях это встречается в середине текста, и у Моисея и Иеремии во многих книгах «аминь» часто вставляется в середине свитка, и однако эти книги причисляются к таинственному числу двадцати двух еврейских книг. Даже самое название по–еврейски Сефар фаллим, что переводится как Книга гимнов, сообразно с апостольским авторитетом являет не несколько книг, но всего одну.
Недавно споря с неким иудеем о Господе Спасителе, ты привел свидетельство из Псалмов; он же, желая тебя высмеять, утверждал о каждом слове, что в еврейском стоит совсем не то, что ты приводишь по Семидесяти, и ты усерднейше просишь меня после Аквилы, Симмаха и Феодотиона перевести всё заново на латынь. Ты говоришь, что обилие переводов тебя скорее смущает, и будучи склоняем любовью, весьма доволен моими переводами и суждениями. Посему, понуждаемый тобою, которому я не могу ни в чем отказать, я вновь предаю себя моим гонителям, решив лучше искать у тебя сил, чем своеволия в дружбе. Уверенно и искренне скажу, призывая к тому многих в свидетели, что точно знаю то, что я ничего не изменил в истинном еврейском тексте. Если же мое издание отличается от старых, спроси кого–нибудь из евреев, и увидишь, что напрасно меня терзают ревнители, «которые предпочитают презирать прекрасное, нежели познавать», самые испорченные из людей. Ибо, если они всегда ищут новых удовольствий и их прожорливости не достанет и моря, почему они довольствуются лишь одним и тем же застарелым наслаждением, которое получают от изучения Писаний? Говорю это не для того, чтобы укусить моих предшественников, или же потому, что считаю что–либо достойным поношения у тех, чей перевод я некогда со всяким тщанием исправив, сделал доступным людям моего языка; но оттого, что в церквах, верующих во Христа, Псалмы одни, а евреи, клевеща, цитируют каждое слово совсем иначе.