9. Итак, Карнеад понимал, что существует природа справедливости, только он не проник глубоко, [не понял], что она не является глупостью. Впрочем, мне кажется очевидным, с каким намерением он это сделал. Ведь он неправильно считал глупцом того, кто справедлив. Хотя сам он и знал, что тот не глупец, все же не открыл причину, почему так у него оказалось. Он хотел убедить в том, что истина глубоко сокрыта, для того, чтобы соблюдалось правило его учения, главный принцип которого состоит в том, что ничего нельзя постичь. 10. Так посмотрим же, может ли справедливость иметь нечто общее с глупостью. «Если справедливый муж, — говорит он, — не отнимет коня у раненого или доску у тонущего, чтобы спасти свою душу, то он глупец». 11. Я же прежде всего утверждаю, что никоим образом не может случиться так, чтобы с человеком, который действительно справедлив, случилось бы нечто подобное. Ибо справедливый человек никому не враг и никогда не берет ничего чужого. 12. Ведь зачем станет отправляться в плаванье и что‑то искать в чужой земле тот, кому достаточно своего? Зачем станет воевать и бесноваться вместе с другими тот, в чьей душе царит вечный мир с людьми? 13. В самом деле, чужеземным товарам и крови человеческой не радуется тот, кто не стремится к наживе, кому достаточно [насущного] пропитания и кто считает беззаконием не только совершение убийства, но и присутствие при нем. Но я умолчу об этом, Поскольку может случиться так, что человек вынужден совершать это вопреки желанию.
14. Неужели ты, о Фурий, или, скорее, о Карнеад, автор всей этой речи, считаешь справедливость настолько пустой, настолько бесполезной и настолько презираемой Богом, что полагаешь, будто в ней нет и не может быть ничего, что послужило бы для ее собственной защиты? 15. Конечно, те, кто не знают предназначения человека и все вершат ради этой временной жизни, не могут знать, какова сила [истинной] справедливости. 16. Ибо когда те рассуждают о добродетели, они, хотя и считают, что она обременена тяготами и муками, все же подтверждают, что она по — своему желанна. Но наград ее, которые вечны и бессмертны, они совершенно не видят. Обращая все поступки во благо этой текущей жизни, они низводят добродетель до глупости, ибо оказывается, что она совершает величайшие в этой жизни усилия понапрасну и без [видимой] пользы. 17. Однако об этом полнее [мы скажем] в другом месте,[559] между тем [поговорим] об [истинной] справедливости, как [мы уже и] начали, чья сила такова, что когда она поднимает глаза к небу, все обретает от Бога. 18. Справедливо ведь сказал Флакк, что такая сила у невинности, что для защиты своей она не нуждается ни в оружии, ни в воинах, где бы ни прокладывала себе путь:
Для того, кто чист и не тронут жизнью, Ни к чему, мой Фукс, мавританский дротик, Ни к чему колчан, отягченный грузом Стрел ядовитых,
Держит ли он путь по кипящим Сиртам, Или на Кавказ негостеприимный, В сказочный ли край, где о берег плещут Воды Гидаспа.[560]
19. Итак, не может случиться, чтобы справедливого человека среди опасностей непогоды и войны не защитил оплот небес. И даже если он будет плыть со злодеями и убийцами, не может случиться так, чтобы он не был пощажен, чтобы от несчастий не освободилась одна справедливая и невинная душа, или, по крайней мере, чтобы, когда все остальные погибнут, одна она не спаслась. 20. Но мы согласимся, что может случиться так, как вообразил философ. Как же все‑таки поступил бы справедливый человек, если бы увидел вдруг раненого на коне или тонущего с доской? Я не считаю его принужденным [обстоятельствами], ибо скорее он умрет сам, нежели погубит другого. 21. Все же не потому справедливость получает имя глупости, что является отличительным благом человека. В самом деле, что должно быть для человека лучше, дороже, чем невиновность? Как бы то ни было, она тем более совершенна, чем более ты доводишь ее до конца, когда ты предпочитаешь умереть, чтобы ни в чем не умалить невиновность. 22. «Глупость, — говорит он, — сберегать чужую душу, губя свою собственную». Неужели считается глупостью погибнуть ради дружбы? Зачем же у вас прославляются те знаменитые друзья — пифагорейцы, один из которых отдал себя тирану поручителем за другого, а другой появился с приближением установленного срока, когда поручитель его уже готов был принять смерть, и приходом своим освободил друга? Добродетель их, когда один хотел отдать жизнь за друга, а другой — за честное слово, не была бы столь прославлена, если бы они считались глупцами.[561] 23. И даже говорят, что тот тиран просил, чтобы они сделали его своим другом; как бы то ни было, он обращался к ним не как к глупцам, а как к добрым и умным мужам. 24. Я не вижу, почему, в то время как высшей славой считается смерть ради дружбы и чести, достойной славы для человека не может быть его гибель ради невиновности? Стало быть, величайшими глупцами являются те, кто обвиняют нас в том, что мы хотим умереть за Бога, в то время как сами, всячески прославляя, возносят до небес того, кто хотел умереть за человека. 25. Наконец, чтобы закончить мне спор, сам разум учит, что один и тот же человек не может быть справедливым и глупым, так же как один и тот же человек не может быть разумным и несправедливым. Ибо кто является глупцом, тот не знает, что является справедливым и благим, и потому постоянно грешит. Ведь он ведет себя, словно захваченный пороками, и никоим образом не может им сопротивляться, ибо лишен добродетели, которую не ведает. 26. Справедливый же человек удерживает себя от всякого греха, ибо он и не может поступать иначе, если знает, что хорошо и что плохо. Кто же сможет отделить верное от неверного, если не разумный человек? Итак, получается, что справедливым никогда не может быть глупец, и никогда не может быть мудрым тот, кто несправедлив. 27. Если же это вполне верно и очевидно, то тот, кто не отнимет у тонущего доску или у раненого — коня, не является глупцом, так как поступать подобным образом является грехом, от которого разумный человек удерживает себя. 28. Все же я и сам признаю, что он может показаться глупцом для заблуждающегося человека, не знающего, в чем суть безумия.