5. 1. Однако, прежде чем я начну представлять каждую добродетель, следует определить саму добродетель [как таковую], которую философы понимали неправильно: ни в каких делах она или поступках [проявляется], ни какого требует усердия. И вот оставили они ей одно лишь имя, а силу, смысл и результат ее утратили. 2. Все, что они обычно говорили, определяя добродетель, в нескольких строках собрал и объяснил Луцилий.[584] Я хотел бы привести их, чтобы, изобличая мысли многих философов, я не оказался более многословным, чем это необходимо.
3. Доблесть, Альбин, состоит в способности верной оценки,
Нашего быта, всего, что в жизни нас окружает.
Доблесть — все разбирать, где честь, где право, где польза,
Что хорошо и что нет, что гнусно, бесчестно и вредно;
Доблесть — предел полагать и меру нашим желаньям;
Доблесть — способность познать настоящую цену богатства;
Доблесть — то почитать, что действительно чести достойно,
И неприятелем быть людей и нравов зловредных,
А покровителем быть людей и нравов достойных,
Их возвеличивать, их поощрять, их делать друзьями;
Сосредоточивать мысль всегда на пользе отчизны,
После — на пользе родных, а потом уж на собственной пользе[585]
4. Из этих определений, которые кратко привел поэт, Марк Туллий, следуя стоику Панетию,[586] вывел обязанности для жизни и представил их в трех разделах. Что они весьма ложные, мы скоро увидим, так что станет ясно, насколько важно для нас божественное достоинство, которое открыло нам истину. 5. Добродетель, говорит он, есть знание добра и зла, того, что позорно и славно, что полезно и бесполезно.[587] Он мог дать определение короче, если бы сказал только о добре и зле, ибо не может быть ничего полезного и славного, что не было бы добрым, и ничего бесполезного и позорного, что не было бы злым. Это видели и философы, и тот же самый Цицерон обнаружил это в третьей части вышеназванного труда. 6. Однако знание не может быть добродетелью, поскольку оно не находится внутри нас, но пришло к нам извне. Что же может переходить от одного к другому, не является добродетелью, так как добродетель у каждого своя. Итак, знание является заслугой другого, поскольку заключено в слушании, добродетель же — целиком наша заслуга, так как заключена в стремлении совершать добро. 7. И вот как в путешествии нет никакой пользы от знания дороги, если сил идти нет, так же нет никакой пользы от знания, если недостает собственной добродетели. 8. В самом деле, обычно даже те, кто грешат, пусть и не до конца, все же знают, что хорошо и что плохо, и всякий раз, когда поступают дурно, знают, что совершают прегрешение, и потому стараются его утаить. 9. Но поскольку природа добра и зла не скрывает их, они одолеваются дурным стремлением к прегрешению, поскольку им недостает добродетели, т. е. стремления к совершению правильного и достойного. 10. Итак, из этого становится ясным, что одно является знанием добра и зла, другое — добродетелью; ясно, что может быть знание без добродетели, как это было у многих философов. А поскольку правильно, что [именно] ты виноват, что ты не поступаешь так, как, ты знаешь, достойно, то справедливо, что наказываются превратная воля и порочная душа, которую не может спасти [от наказания] никакое незнание. 11. Стало быть, как добродетель не является знанием добра и зла, так добродетель является совершением добра и несовершением зла. И все же знание так связано с добродетелью, что знание идет впереди нее, добродетель же следует за знанием, так как нет никакой пользы от знания, если за ним не будет действия.
584
Далее в поэтическом переводе стихов Луцилия «добродетель» (virtus), о которой рассуждает Лактанций, выражена термином «доблесть».
586
Цицерон в своем трактате