12.1. Это та совершенная справедливость, которая сохраняет человеческую общность, о которой говорят философы, это великий и истинный плод богатства: использовать нажитое не для собственного лишь наслаждения, но для спасения многих, не ради сущей выгоды, а ради справедливости, которая единственная не погибнет. 2. Стало быть, всеми способами следует добиваться, чтобы обязанность милосердия не имела никакой надежды на воздаяние, ибо следует ждать награду за это, т. е. за исполнение этой обязанности, от одного лишь Бога. Ведь если ты будешь ждать вознаграждение от человека, то это уже не будет человечностью, а [некой] ссудой за милость. Нельзя считать, что делает добро тот, кто совершает что‑то не для другого, а ради себя. И все возвращается к тому, что каждый то, что дарует другому, не надеясь при этом ничего от него получить, на самом деле дарует [как бы] себе, так как обретет награду от Бога. 3. Бог повелел, чтобы мы, если когда‑нибудь решим устроить трапезу, приглашали на нее тех, кто не сможет пригласить в ответ и воздать должное, чтобы каждый поступок нашей жизни был бескорыстен.[616] 4. И все же пусть никто не думает, что ему запрещено общение с друзьями или привязанность к близким, но Бог открыл нам, что является истинным и справедливым поступком. С близкими нам нужно жить так, чтобы мы не знали, что [из того, что делается нами], относится к человеку, а что — к Богу.
5. Итак, гостеприимство также является исключительной добродетелью, что подтверждают даже философы, но они отрывают его от истинной справедливости и сводят к выгоде. «Справедливо, — говорит Цицерон, — Теофраст восхваляет гостеприимство, ибо, как мне кажется, прекрасный дом славного человека должен быть открыт для славных гостей».[617] 6. Он вновь совершил ту же ошибку, что и тогда, когда сказал, что деньги следует давать лишь достойным людям.[618] Ибо дом справедливого и разумного мужа должен быть открыт не для славных, а для униженных и презренных. Ведь те славные и могущественные гости не могут ни в чем нуждаться, их укрепляет и прославляет собственное состояние. 7. Праведный же муж не должен ничего совершать, кроме благодеяния. Но если за благодеяние ожидается воздаяние, то оно перестает быть [благодеянием] и мы лишаемся его. Ибо не можем мы иметь того, что продали. 8. Значит, [лишь] в тех благодеяниях пребывает смысл справедливости, которые будут оставаться цельными. Сохранять же их цельными — значит оказывать их тем людям, которые никоим образом не могут принести выгоды. 9. Но тот [Теофраст] от приема славных гостей ничего другого не ждет, кроме выгоды, и этот остроумный человек [Цицерон] не скрывал, что нужно надеяться из этого извлечь выгоду. В самом деле, он говорит: «Кто так поступает, в глазах чужеземцев окажется могущественным человеком через посредство их повелителей, которых он принимает у себя в качестве гостей и друзей».[619]10.0, сколь многими доводами можно изобличить непостоянство Цицерона, если бы я взялся за это! Причем оно изобличается не столько нашими, сколько собственными его словами. Ибо он говорил, что всякий человек, когда, что бы он ни совершал, делает это ради собственной выгоды, вовсе не является добрым мужем.[620] 11. Он же говорит, что простому и открытому мужу несвойственно юлить, скрывать что‑либо, обманывать, делать вид, что он не поступает так, как поступает, не приличествует ему притворяться, что старается он для другого, в то время как старается ради себя, но это свойственно скорее человеку хитрому, лукавому, коварному и лживому.[621] 12. Каким же образом он опровергнет то, что это тщеславное гостеприимство не является порочным? Ты бежишь ко всем воротам, чтобы пригласить в свой дом знатных иностранцев, прибывающих в город, с целью обрести через них у их сограждан славу могущественного человека, и при этом ты хочешь считаться справедливым, человеколюбивым и гостеприимным мужем, думая о собственной пользе? 13. Но сведущий и образованный муж поймал себя в эти сети не по беспечности, — это мало подходит к Цицерону, — но по незнанию истинного права.[622] 14. Чтобы его могли простить за это, он сам свидетельствует, что дает [свои] наставления не в отношении истинной справедливости, а лишь в отношении тени и подобия справедливости,[623] Стало быть, надо простить учителя, пребывающего в тени и среди призраков, и не требовать истины от того, кто сам признаёт, что не знает ее.