Степа обнял мальчика, тот вырывался, но Степа крепко его держал.
– Хватит реветь! Всё с твоей мамой будет хорошо. Ешь теперь этот шоколад. – Степа хотел выругаться, но сдержался. Что требовать от пацана, если сам он, Степа, – раздолбай и алкаш. Вот даже дети так говорят. И люди уже почти не узнают его на улице. А ему это надо? Теперь непонятно. Раньше радовало.
– Куда мы едем? – совершенно по-взрослому спросил Гоша в машине.
– Поедем к моим родителям.
– А… – начал было мальчик.
Степа сделал знак Гоше, чтобы тот замолчал, и попробовал дозвониться в больницу. С десятого раза это ему удалось.
– Вера Калганова? – переспросила регистратор. – У нас такой нет.
– То есть? А, да, точно. Я забыл фамилию. Сейчас… Я знал, нашел ее паспорт, я звонил…
– Молодой человек, вы понимаете, что в больницу звоните? Вы что? – ответила ему регистратор. – У меня люди стоят, ждут, и звонки каждую минуту. Вы что хотите? Кого ищете?
Степа растерянно посмотрел на Гошу.
– Не помнишь, как мамина фамилия?
Тот помотал головой.
– Ее утром привезли к вам, мне в «Скорой» сказали, что в вашу больницу. Вера. Имя довольно редкое.
– Да как я по имени искать буду? – рассердилась регистратор.
– Вспоминай быстро, ты совсем глупый, что ли? – Степа толкнул Гошу.
– Не знаю. – Гоша, перемазанный шоколадом, еще заплаканный, быстро заталкивал огромные куски шоколада в рот так отчаянно, что Степа даже схватил его руку с очередным куском.
– Ладно, – вздохнула регистратор. – И почему я добрая такая? Вера, говоришь? По «Скорой»? У нас сегодня всего семь по «Скорой» было… Так… В какое отделение?
– В реанимацию.
– Так. Да, есть Вера. Вера Соколова. Тридцать семь лет. Состояние средней тяжести, стабильно тяжелое.
– А что с ней? Не вешайте трубку.
– Да не вешаю я. Написано – температура нормальная, стабильно тяжелое. Всё. Остальное врач скажет.
Степа посмотрел на Гошу.
– Может, зря мы с тобой уехали? Может, ей надо что-то? А где мне быть? У вас, что ли? Странно это… И тебя не оставишь… И дед у тебя странный такой…
– Он псих! – выкрикнул Гоша.
– Да я в курсе. Ладно, поехали.
Степа выехал на трассу.
– Я есть хочу! – Гоша стал с заднего сиденья теребить Степу. – Мне скучно. У меня телефон садится. Заряди мне телефон.
– Шоколад ешь.
– Не хочу больше… Вот тут болит… – Гоша ткнул себя в живот.
– Разбаловала тебя Вера и заболела поэтому, что ты такой вот… неадекват…
Степа увидел испуганный взгляд Гоши в зеркале.
– Ладно, шучу!.. Успокойся. Еще часа два ехать, а там у моих родителей поедим. Сиди тихо, не мешай мне, тогда быстро доедем.
Через какое-то время Степа взглянул в заднее зеркало – мальчик уснул, сжимая недоеденную плитку шоколада в руке. Через час быстрой езды по практически пустой дороге Степу тоже стало клонить в сон. Чтобы не заснуть, он пытался вспоминать стихи, которые когда-то учил наизусть. Ведь где-то в его голове они есть. Строчка, полстрочки, обрывки строфы без начала и конца. Лермонтов, Пушкин, Некрасов… Мама так всегда любила Некрасова. Маленький, он легко запоминал с ходу несколько строф, мама удивлялась и радовалась.
В голове неожиданно возникли строки – он недавно прочитал где-то в Сети и был потрясен – это же про него. «Я еще постою перед наглухо запертой дверью… Я еще постараюсь, конечно, взлететь хоть разок…» И в конце: «Побреду восвояси – смотреть зачарованно в бездну, в идиотской надежде, что бездна заметит меня…»[1] Степа повторял и повторял эти последние магические слова – «что бездна заметит меня…» Как же зовут поэта? Надо снова найти его и еще что-то почитать, может, в других строках Степа получит ответ на какой-то свой вопрос, самый важный. Как там дед Матвей сказал про «призвание»? А у него актерство – призвание или так, случайно выпавший ему проигрышный билет? Думал, что выиграл, а на самом деле, выходит, пока все только проиграл.
Мама в теплой длинной кофте, накинутой на домашнее платье в мелкий цветочек, которое так хорошо помнил Степа, открыла дверь, не спрашивая, кто пришел, и ахнула.