Я стою у окна. Смотрю то на улицу, то на диван. Делать как будто ничего не надо.
Он стряхивает пепел в пепельницу, случайно оказавшуюся на столе.
— You have coffee?[46]
Я приношу две чашки с брусничным рисунком. Сливочные ракушки, серебряные щипцы и кофейник. На подносе. Он кладет в свой кофе четыре куска сахара и выпивает двумя глотками.
Я сажусь в кресло, на самый край.
— Well,[47] — говорит он.
Мы выпиваем еще кофе. Он наливает.
— It’s not strong,[48] — говорит он.
Я отвечаю, что предпочитаю слабый кофе.
Он улыбается.
— You have some music?[49]
За окном пошел снег.
Twin prisms или Hollow columns.
Я мотаю головой.
Он кладет в чашку еще кусок сахару, вылавливает его ложкой, ест.
Сахар хрустит во рту.
Петр откидывается на спинку дивана, еще сильнее.
— You want to go somewhere?[50]
От него пахнет дымом, влагой, старым автомобилем. Если играть на аккордеоне прямо здесь, то слышно будет и наверху, и по сторонам.
Моя ложка звякает, касаясь фарфора.
Я кладу ее на стол, не знаю куда.
Рядом с чашкой.
Остается пятно.
Я качаю головой.
Он подходит к окну.
Смотрит в него.
Хочет что-то сказать.
Может быть, о снегопаде.
Возвращается к дивану. Потом берет свой футляр, кивает мне и уходит. Не сердито. Но без промедлений.
Его машина перед лавкой Сибиллы заводится если не с первой, то наверняка с третьей попытки.
Она совершенно белая. Я смотрю на нее. Она фыркает и исчезает, направляясь в сторону Хельсингегатан. Может быть, так удаляются машины, исчезая навсегда. Я сажусь на диван. Он все еще теплый. Я подаюсь вперед, откидываюсь назад. Я смотрю во двор. В воздухе еще летают его молекулы. На диване. Мягкость шестой чашки кофе, not strong. Тепло шерстяных носков.
16
Тепло шерстяных носков, кофе. Я не жду, не особенно, я просто живу дальше.
Этой зимой снег выпадает еще раз.
И еще раз звонят в дверь.
Вот так просто.
И это он.
Что я знаю о машинах, которые исчезают навсегда?
Что я знаю о том, как в действительности исчезают вещи?
Снежинки тают.
То есть исчезают.
Принимают другую форму.
Но машины. Люди.
Может быть, они, явившись однажды, вовсе не исчезают. Может быть, есть частицы, молекулы, которые могут остаться, проникнуть меж других частиц, пребывая на этом самом месте чисто физически, когда самого объекта уже нет.
Может быть, мир полон этих людей, этих вещей, этих оболочек, которые однажды были здесь и что-то оставили — отпечаток, который невозможно увидеть на данном этапе развития науки.
Может быть, даже конкретное присутствие не требуется, может быть, достаточно мыслей о ком-то, о чем-то, может быть, мыслей достаточно, вдруг они тоже оставляют следы, такие же действительные, как этот стол.
Как это окно.
Этим вечером за моим окном два ребенка: младенец из плоти и крови и шерстяной ткани и другой.
Сегодня я ничего не говорю, просто смотрю.
Примечаю.
Я стою за гардинами.
Маленькая семья вышла на прогулку. София, ребенок. Свинка скачет рядом, хватает зубами младенческое одеяло, ревнует. Теперь с ними и мужчина, Даниэль, может быть, после рождения ребенка он переехал к Софии. София укачивает дитя, радостно.
И другой, другая.
Этой зимой снег выпадет еще раз.
Долгий снегопад.
Но еще не время.
Не пора.
Когда умер Элвис, в то самое мгновение, для Присциллы все замерло, будто ее ударили по голове, сильно, ей пришлось сесть, и тогда вся их совместная жизнь пронеслась у нее перед глазами, как фильм. Первая встреча, свадьба, ребенок. Поездки на Гавайи, счастливое время на ранчо. Ночи, когда он любил ее одну. Вера, надежда, разочарования. Его руки в ее ладонях на бракоразводном процессе. Когда умирал Уилсон Бентли, перед его глазами мелькали снежинки. Самые красивые, самые симметричные. Звездчатые кристаллы, столбцы, пространственные дендриты (древообразные). И среди них: две идентичные, наконец-то! Революционное открытие.
Настоящий ученый, до последнего вздоха.
(Но Иоганн Кеплер, в момент смерти он не видел ничего, кроме лица, единственного, оно влипло в сетчатку глаза, искаженное отравляющими парами ртути, — это был Тихо Браге, учитель Кеплера, им же убитый ради наследования исследовательских материалов, Тихо Браге, иссиня-лиловый, умоляющий о пощаде, шипящий о жутких планах мести — потусторонней.)