Выбрать главу

Господи, это было так давно, что окончательно превратилось в некое подобие сказки. По крайней мере, для Джона.

Вот… потом был гнев родителей, угрозы размозжить проклятому гринго голову, страшный скандал в благородном семействе, а еще потом Ричард построил для своей красавицы Марисабель хижину на сваях, и Амазонка спела им свадебный гимн, а через положенный срок родился черноволосый (в маму) и синеглазый (в папу) мальчик, которого назвали Джоном.

Он рос в сельве, он играл с котятами ягуара, и первую лошадь отец подарил ему на третий день рождения.

А потом мама погибла. Глупо, нелепо, непонятно. Прекрасная наездница, она пыталась спасти племенную кобылу от обезумевших мустангов, добивавшихся ее расположения. Марисабель не хватило всего нескольких секунд… Джон до сих пор помнил, как в их дом – тогда у них уже был настоящий дом – на носилках, покрытых брезентом, принесли то, что осталось от красавицы Марисабель.

Ричард Карлайл не плакал. Не выл от горя, не рвал на себе волосы. Просто молча вырыл могилу и похоронил в ней единственную любовь своей жизни. После этого рай превратился в ад, потому что Джон, которому было на ту пору всего шесть лет, никак не мог понять, почему папа все время молчит…

Время шло, и мальчик рос, все больше напоминая отцу Марисабель. С годами Ричард примирился с потерей, к тому же сыну требовалась его поддержка, и он смог взять себя в руки. Вскоре жизнь на ранчо более или менее наладилась. Джон объезжал лошадей или сопровождал отца в дальних экскурсиях по сельве. Эти поездки отца раздражали, но приносили немалые деньги. Глупые гринго, как их привык про себя называть Джон, отваливали кучу долларов за то, чтобы в течение одной недели почувствовать себя настоящими первопроходцами дикого леса, или исследователями Амазонки, или настоящими ковбоями, несущимися во весь опор по пампе…

Лошадей им отец давал самых смирных, даже туповатых, по Амазонке возил не дальше поселений индейцев яномами, потому что тут не было аллигаторов, а по лесу водил только проложенными им самим тропами. Вот и все дела, никакого риска, но глупые белые люди были уверены, что преодолевают настоящие трудности и испытания.

Когда Джону исполнилось пятнадцать, неожиданно объявился его дед из Каракаса. Луис Аркона. Худой, жилистый старик с глазами Марисабель на изможденном лице. Джон запомнил драгоценный перстень на тонком пергаментном мизинце, а еще то, как страшно они с папой орали друг на друга. Джон не выдержал, сбежал в сельву, а когда вернулся, то увидел, что жилистый старик плачет, а папа что-то ему говорит, и на столе между ними стоит большая бутыль с самогоном, уже наполовину пустая.

Дон Луис Аркона умирал. Видимо, именно поэтому он и решил отдать все долги. Джон с ним почти не разговаривал, только смущенно отводил глаза, когда старик пытливо вглядывался в его лицо. Потом дон Луис уехал, а через два месяца на ранчо заявился адвокат с целой кипой бумажек, из которых следовало, что Джон Карлайл Аркона является единственным наследником многомиллионного состояния своего деда. Разумеется, до поры до времени состоянием он распоряжаться лично не сможет, но опекуны и стряпчие отлично за всем проследят…

В тот вечер они поругались с отцом. Ричард, за долгие годы отвыкший от пространных речей, пытался объяснить своему сыну, зачем нужно образование, а сын яростно возражал, объясняя отцу, что Амазонка и сельва вместе взятые способны научить человека единственно важной вещи в жизни: как выжить.

Спустя семь лет после той ссоры они опять спорили, только теперь поменялись ролями. Джон уже вкусил к тому времени прелестей цивилизации и мечтал о собственном бизнесе, а Ричард бубнил, что город еще никого до добра не довел… Может, они бы и поругались насмерть, да только Джон в глубине души сам понимал, что без этой мутной реки, без этой изумрудной зелени и синего неба, без конского ржания и ветра в лицо ему не прожить. Вот поэтому каждое лето он бросал все свои дела в Нью-Йорке и Лондоне и приезжал сюда. В сельву.

Отцу было одиноко, поэтому Джон не мог его осуждать за то, что на старости лет тот вздумал привести в дом молодую жену. Да и какая там старость? Ричарду Карлайлу было двадцать пять, когда он женился на Марисабель, тридцать два, когда он ее похоронил, и сорок семь, когда в Доме На Сваях появилась пугливая, робкая Каседас. Единственное, что несколько шокировало Джона, так это то, что ей было всего двадцать лет, но, с другой стороны, женщины сельвы быстро стареют… Джон никогда не считал Каседас настоящей мачехой, да и все в доме напоминало о Марисабель, и ни о ком другом. Впрочем, они подружились, тем более что были практически ровесниками, и сейчас стало ясно, что мачеха из Каседас получилась хорошая. Дом На Сваях стоял крепко, и по белым стенам ползли лианы и разноцветные вьюнки, под крышей ворковали дикие горлицы, а из кухни пахло свежим хлебом.