— Обнимай меня, — тихо проговорил майор, подставляя плечи.
Федорчук тяжело оперся на майора. Рощин обхватил его за поясницу, свободной рукой отвел бомбу на себя. Балансируя, они медленно перешагивали с прогона на прогон, выбрались на крепкий настил и направились со своей страшной ношей к противоположному концу моста…
Бой за Линькоу завязался в полдень и продолжался почти сутки. Воспользовавшись тем, что Восемьдесят шестая дивизия вырвалась далеко вперед, генерал Сато решил срезать этот клин и двинул на фланги два полка резервистов латифундий[27]. В ночь к Линькоу подошли части дивизии «Надежда империи» и два танковых полка.
Чувствуя свое превосходство, японцы вяло вели обстрел, словно чего-то выжидая. А тем временем подоспела переправившаяся по отремонтированному мосту артиллерия и с ходу вступила в бой. После мощного артиллерийского налета поднялись бойцы Восемьдесят шестой дивизии и довершили разгром японской группировки.
Командир Восемьдесят шестой дивизии, по докладу офицеров, представил Командующему армией майора Рощина и Федорчука к ордену Отечественной Войны.
В штаб генерал Савельев возвратился только на второй день. Георгий Владимирович был не то чтобы пыльный или испачканный, а черный. Но запавшие глаза поблескивали удовлетворенно.
— Зарвались? — испытывающе глядя на него, проговорил член Военного Совета.
— Ну и генерал Сато сплоховал, — с неловкой усмешкой отозвался Георгий Владимирович, стаскивая пыльный китель. — Ему бы с ходу бросить «Надежду империи» на фланги Восемьдесят шестой дивизии и хорошенько проучить, а он решил дождаться утра. Утром ему и всыпали! Артиллерия ко времени подошла. Наломали бы нам бока без нее…
— Это заслуга артиллеристов, — ответил Смолянинов.
— Майора Рощина и старшину Федорчука комдив Восемьдесят шестой представил к награде, — вспомнил Савельев.
— Против Федорчука не возражаю, с Рощиным подождем, — возразил член Военного Совета.
Командующий высоко поднял брови.
— В парткомиссию поступило заявление от полковника Мурманского: взял его под конвой.
— Как под конвой? За что? Где взялся Мурманский? — удивился генерал Савельев.
— Он в резервном батальоне, назначен комендантом Лишучженьского маршрута. У него с Рощиным вышла какая-то размолвка из-за моста, майор, недолго думая, — его под конвой. Объяснения пока не читал. Завтра буду разбираться…
— Не верю я, чтобы Рощин набедокурил: вспыльчив, горяч, — но рассудителен, — отозвался Георгий Владимирович. — И при том исполнительный.
— Здесь есть ванна, душ, — подсказал Смолянинов. — Иди освежись и поговорим о Муданьцзяне.
— Начальник штаба не докладывал тебе плановую таблицу боя? — забирая полотенце, спросил Савельев. — Нет? Сегодня же в ночь предлагает двинуть войска на Муданьцзян… Подумай.
— Думал, потом доложу, — отозвался Виктор Борисович. — Как ты смотришь на то, чтобы предложить генералу Сато вывести войска из Муданьцзяна и обещать до времени не вводить свои?
— По-моему, тщетная попытка, — ответил Савельев. — Это же его твердыня: каждый дом — бастион.
— Понимаешь, Георгий, — задумчиво снова заговорил Виктор Борисович. — Мы должны испытать все, чтобы избавить население от бедствия, а город от разрушения. В городе сто тысяч человек! Сто тысяч!
— Да, но предприятие несколько необычное… Попытайся! Посоветуйся с членом Военного Совета фронта…
— Старший лейтенант Любимов обратился ко мне с просьбой отправиться в Муданьцзян на разведку, — проговорил Смолянинов, внимательно следя за командующим. — Он когда-то жил и учился там, хорошо знает город.
— Это, пожалуй, лучше, чем первое, — медленно отозвался Георгий Владимирович. — Знать, что делает господин Сато, хотя бы частично, это… Будешь у члена Военного Совета фронта — предложь, — заключил он.
Смолянинов все так же пристально смотрел на командующего. Но ни тени раздумья не заметил на его лице. «Что он не знает ничего о Зинаиде? — подумал Виктор Борисович, чувствуя какую-то неловкость. — Или немилость к ее выбору?»
4
Майор Танака не только никаких танков и самолетов не направил в Новоселовку, но даже счел нецелесообразным упоминать о них в штабе жандармского управления.
Добравшись в Муданьцзян, майор предстал перед своим начальником, доложил о своих «доблестных подвигах» и отбыл в госпиталь. Но уже на второй день он снова появился в штабе отряда.