— А, нахэ р-р-рээтай! — раздался угрожающий рев Федорчука в соседней комнате. — Сэймэй-й и гонсе-ку-у! — нараспев доказывал Кондрат Денисович кому-то свои познания в японском языке.
Аккуратно сложив все бумаги, Рощин сунул их за пазуху и заглянул к Федорчуку. Перед старшиной стоял навытяжку обезумевший подполковник с совершенно белым лицом.
— Скорее кончайте! — недовольно бросил Рощин. Кондрат Денисович растерянно взглянул на майора.
— Хоть бы вин меня разозлив, — виновато пробурчал старшина.
Но Рощин его не слушал. Подойдя к столу, он сложил лежавшую на нем карту, засунул ее в папку подполковника, сунул под мышку и молча вышел в зал.
— Дамбуцу[31]! — снова донесся выкрик старшины, явно вызывавшего подполковника «на скандал», но императорский офицер потерял дар речи. Это и разозлило Федорчука:
— Молчишь, зануда? Весь ваш род такой и император такой… — выругался Кондрат Денисович.
Рощину было жаль старшину, но другого выхода не было. Тащить подполковника с собой они не могли, так как времени было в обрез. Да в этом и не было особой необходимости. Оставлять в живых офицера он не имел права: законы войны жестоки.
— Кончай! — на весь дом выкрикнул Рощин. — Выходи на улицу!
— С собой не брать никого? — донесся вопрос Кондрата Денисовича…
— Нет!..
Луна совсем заползла за дырявую тучу, на востоке уже угадывался рассвет.
Подполковника Свирина разбудил ординарец:
— Побрейтесь, помойтесь и позавтракайте! — безапелляционным тоном проговорил он, держа в руках белоснежное полотенце и бритвенный прибор.
— Ты что, очумел? — буркнул Свирин, взглянув на часы.
— Вставайте! — недовольно повторил тот. — Артиллерийскую подготовку перенесли на четыре тридцать.
— Ну-у? — испугался Свирин: — Давно передали?
— С час тому назад.
— Чего же сразу не разбудили? — недовольно ворчал подполковник.
— Знаю, когда будить! — назидательно отозвался ординарец.
— Значит, пронюхал что-то командарм, — заключил Свирин.
Когда Свирин уже умылся, к нему зашел заместитель по политчасти.
— Как огурчик! — довольно заметил он. — Чисто выбрит, надушен…
— Разве у этого дядьки заскорузнешь? — рассмеялся подполковник. — Что нового?
— Стало известно, что японцы готовят на пять часов контрудар. Штарм решил начать артподготовку раньше. Остальное — по плану.
— Докопался же кто-то. Вроде в японском штабе кто побывал. Людей еще не кормили?
— Позавтракали. Мои уже митинги накоротке провели. На нашем направлении отряд смертников какого-то подполковника Кабаяси появился: шесть тысяч человек… Волки! Около пятисот человек минными поясами обвязаны — подвижное минное поле.
— Да-а, резня будет страшная, — задумчиво проговорил Свирин. — За Муданьцзяном им уже не воевать.
— Смотри сам не зарвись…
— Не учи, не учи!
— Завтракайте, товарищ подполковник, — подсказал ординарец. — И вы садитесь, — обратился он к заместителю по политической части.
— Отстань ты со своим завтраком! — недовольно крикнул Свирин.
— Дома на жену не кричите! — обиделся солдат.
— Во! Жена нашлась!
— Не жена, а солдат, приставленный народом следить за вами, — уже сердито проговорил ординарец.
— В строй бы тебя, там бы не командовал мною.
— Эх вы! — выдохнул солдат. — В строю я бы уже медаль заработал и в почете был. А тут…
— Прости, прости, Мартыныч! — извинился Свирин.
В 4.30 утра, когда Пятая армия совершала утреннее поклонение восходящему солнцу, а генерал Сато был готов бросить свои войска в атаку, командарм отдал приказ начать артподготовку.
От потрясающего грохота вздрогнул воздух, вздыбилась земля на японских позициях, пороховым смрадом затянуло всходившее солнце.
— Вот это гвоздят! — выкрикнул Свирин в ухо своему начальнику штаба. — Смотри, смотри… Как выброшенные из пруда караси: только ртом зевают, — кричал он, разглядывая в бинокль ближние японские окопы. — Подавай сигнал выходить на исходный рубеж для атаки!