Майора Танака удивил вид толпы. Это была не толпа поклоняющихся, а орава зевак. Взглянув в сторону дворца, Танака понял, что привлекло это праздное сборище. У «Двойного моста» в разных местах площади лежали трупы верноподданных, погруженных в нирвану[42]. Ближе к дворцу трупы лежали гуще. Все тела покоились в одной позе: сидя, низко уронив голову в сторону видневшегося за каменной стеной дворца, Казалось, застыв в земном поклоне, они ожидали снизошествия кармы[43].
В этой смертной тишине Танака вдруг охватили религиозные чувства. Неодолимое желание влекло его к мшистой каменной стене, где за зеленью деревьев проглядывали изогнутые крыши пагод. «Этот путь ведет к вершинам горы! — властно шептал он. — В твоем сердце живет божество, слушайся его велений…»
Сегодня, с первыми лучами солнца, ушли из жизни военный министр Анами, член Высшего Военного Совета Сиуодзука, генералы Онамуто, Хитаци, Тейици, министры Коидзуми и Хасида. Что по сравнению с этим еще одно пустое место?
Танака приказал шоферу остановить машину. Тот удивленно взглянул на молодого барона и резко затормозил автомобиль против «Двойного моста». За ним ведущая к дворцу дорожка…
Пройти по площади, как эти три офицера, остановиться вместе с ними около балюстрады… Вот они уже поклонились друг другу, уселись на гравий, положили около себя конверты с посмертными письмами. В них обращение к родителям:
«Простите меня, что я от вас ухожу. Я жалею, милый отец мой и милая мать моя, что покидаю вас теперь, когда вы приближаетесь к старости. В ваши годы вы будете чувствовать мое отсутствие. Я мог бы вознаградить вас за все то, что вы для меня сделали. Но я должен уйти — такова воля неба».
Три офицера отвесили поклон в сторону дворца и одновременно выстрелили себе в висок.
Танака казалось, что сейчас должно произойти что-то потрясающее. Возможно, раскроются облака, и на площадь грянет милость небес. Но из-за изгороди вышел обычный полицейский, со скучающим видом отодвинул конверты от луж крови, придал мертвецам благопристойный вид и снова удалился за изгородь.
Майора охватил дикий ужас.
— Пошел! Скорее! — истерически выкрикнул он шоферу.
Прихлопнув дверцу автомобиля, Танака откинулся на подушки сиденья и закрыл глаза. Его бил озноб.
7
В ночь с 15 на 16 августа из японских окопов и блиндажей выбралось до двух тысяч смертников. Бесшумно, как злые духи, они направились к линии фронта. Шли молча, где нужно, ползли, проскальзывали призраками. Не цепями, а в одиночку — на «свободный поиск»: группами с тесаками — «охотиться» на офицеров, с толом и минами — блуждающими бомбами. Не отвечали на окрик, предупреждение, выстрел. Ужами проползали в тыл, подбирались к спящим, резали без промаха. С минами подкрадывались к собравшимся в кружок, норовя прыгнуть в середину. Редкой цепочкой зарывались в землю вдоль дороги, выжидая, легковые автомобили, танки, колонны войск…
В утренних сумерках к реке подошли войска второго эшелона. К этому времени Четырнадцатая инженерно-саперная бригада заканчивала наводку понтонного моста. Ночью японцы дважды подбирались в плавательных костюмах «Ямото» к мосту с минами, но особого вреда причинить не смогли. Подорвал и всего три понтона. После этого вниз и вверх по реке на обоих берегах были выставлены посты наблюдения с пулеметами. Все, что замечали на воде, освечивали прожекторами и расстреливали. Изредка колода, куча бурелома или вздувшийся труп гулко лопались, поднимая столб воды.
Дивизион Бурлова стоял «в очереди» в полукилометре от реки. Но батарея Новожилова, благодаря стараниям Федорчука, переправилась ночью.
Старшина еще с вечера беспокойно забегал вдоль длинной колонны автомашин, охотно балагурил с шоферами, бойко и оглушительно представлялся командирам, сыпал прибаутками, посыпая их сольцой, пожалуй, первый раз за всю службу бравировал словом «разведчики» во всех падежах и к концу заискивающе прибавлял: