— Ничего он не отвергает, ничего и не предлагает.
— А что убийцы? — настаивал Майель. — Удалось найти их тела?
— Не удалось, — Тремеле покачал головой. — Попробуй опознай их после такой кровавой бойни — отрубленные головы, конечности, части тел.
Великий магистр пожал плечами.
— Так почему же обвинили ассасинов? — добивался истины де Пейн.
— Низаритов, — поправил Майель. — Так на самом деле называют этих еретиков!
— Они гнусные убийцы и грабители, — возразил ему де Пейн. — Но все равно: какие у нас доказательства, что это их рук дело?
— Тела действительно не найдены, — произнес Тремеле. — Зато найден их медальон, знак, который они обычно оставляют на трупах своих жертв. — Он кивнул писцу, и тот протянул ему медный кружок, примерно три с половиной вершка[39] в диаметре: по ободу глубоко вырезаны какие-то символы, а в центре — змея с разинутой пастью.
Де Пейн и Майель внимательно рассмотрели медальон, потом вернули писцу, и тот тут же достал два длинных изогнутых кинжала, рукояти которых, сделанные из слоновой кости, были украшены кроваво-красными лентами. Де Пейн вспомнил, что видел такой кинжал в руке одного из убийц в коричневых рясах, когда те бросились на графа.
— Нашли только эти два, — пролаял Тремеле. — Такой улики достаточно, по крайней мере, пока. И вот еще что… — Он помолчал немного. — Я сказал, что с вами отправятся шесть сержантов и писец. Последний вызвался добровольно. — Он снова щелкнул пальцами и прошептал что-то на ухо одному из писцов, который тут же выбежал из комнаты и вскоре возвратился с человеком, одетым в темную рясу тамплиера-сержанта.
Незнакомец держался в тени позади стола Великого магистра. Де Пейн напряг глаза, всматриваясь в эту фигуру, пока не разглядел — и, кажется, узнал — черты лица.
— Вы, полагаю, знакомы. — Тремеле жестом велел человеку выступить на свет.
Де Пейн вздрогнул, окончательно уверившись, что узнал его. Тот самый лекарь, который пытался заколоть его ножом в церкви сразу после резни. Черные волосы, усы и бородка были теперь аккуратно подстрижены, смуглая кожа смазана маслом, глубоко посаженные глаза смотрели спокойнее, да и все лицо выражало куда меньшее возбуждение, нежели искаженные гневом черты, врезавшиеся в память де Пейна. Новоприбывший слегка поклонился, разведя руки в стороны.
— Тьерри Парменио, господа мои, — проговорил он тихо. — Лекарь, странник, вечный паломник.
— Которого мне надо было повесить, долго не думая — прорычал Тремеле, хотя в голосе его слышались нотки добродушия, как у человека, который вволю насытился.
Взгляд де Пейна упал на стоящий на столе среди груды свитков стеклянный кубок, защищающий от яда и наполненный вином до краев.
Гость Великого магистра сделал шаг вперед, протянул руку. Де Пейн встал и пожал ее.
— Прошу простить меня, мой господин, прошу простить! — Рука у Парменио была теплой и сильной. — Позволь мне объясниться. — Он оперся одной рукой о стол Великого магистра и повернулся к Майелю, который поднялся на ноги и, прищурившись, разглядывал его в упор; затем Майель передернул плечами и пожал протянутую руку. Парменио испустил глубокий вздох и сделал вежливый жест в сторону де Пейна.
— Я оказался в Триполи, потому что так было надо, — начал он. — Дела, касающиеся короля Балдуина. Я ведь, почтенные, и лекарь, и клирик, обучался в школе при соборе в Генуе, а затем усердно постигал науки в Салерно. Ко всякому насилию испытываю глубочайшее отвращение. Мне пришлось стать свидетелем ужасов, творимых кровожадными наемниками графа Раймунда. Я и подумал, что ты, Эдмунд, один из них.
— Это в плаще-то рыцаря Храма? — Майель хмыкнул.
— Я был так потрясен увиденным, что просто не обратил на это внимания, — осторожно ответил Парменио, не сводя с де Пейна доброжелательного взгляда. — Вот, подумал я, еще один из этих убийц. Лишь позднее я сообразил, кто ты таков, что совершил и в какой страшный грех я чуть было не впал. Я поспешил к Великому магистру. Он принял мою исповедь, отпустил грехи и простил меня. Я предложил наложить на меня епитимью, дабы очиститься после того, что натворил. И вот, — он снова широко развел руки, — я уже некоторое время ношу рясу сержанта вашего ордена и с вами отправлюсь в горы.
— Для чего же, почтеннейший? — спросил его де Пейн.
Улыбка Парменио стала еще шире.
— Ты так смотришь на меня, будто я ношу ожерелье из отрубленных человеческих пальцев. Поверь, я не какой-нибудь негодяй, не нищий бродяга, я бакалавр, ученый, всегда готовый пролить бальзам на раны…