Аудиенция закончилась. Де Пейн, Майель и Парменио вполголоса проговорили слова благодарности и возвратились в отведенные им покои. Там они долго спорили, ожесточенно и бесплодно, о том, что же на самом деле произошло с Беррингтоном и Уокином, и в который раз — о том, что же известно об этом Великому магистру. Де Пейн пробормотал невнятные извинения и удалился в свою комнату, дабы поразмыслить над словами Низама и попытаться припомнить во всех подробностях, как произошло нападение на графа Раймунда. Прав был вождь ассасинов: если не принимать в расчет леденящие душу вопли, медальон и кинжалы с красными лентами, не было ни малейших доказательств участия фидаинов в этом деле. Так отчего же Великий магистр решил, что виновны именно они? Сидя на краешке ложа, де Пейн погрузился в размышления и невольно вздрогнул от неожиданного тихого стука в дверь. «Должно быть, это Майель», — подумал де Пейн, но за дверью оказался Усама с двумя телохранителями.
— Пойдем, — шепотом сказал ассасин. — Мой отец желает побеседовать с тобой наедине.
Де Пейну не оставалось ничего иного, кроме как последовать за ним, выйти из башни и свернуть во внешний двор. Усама направился к огражденному стеной саду, постучал в ворота. Они растворились, и де Пейна впустили в «рай». За его спиной с легким щелчком закрылись створки ворот. Ни Усамы, ни стражей — во всяком случае, никого не было видно. По обе стороны от Эдмунда тянулась аккуратно подстриженная живая изгородь. Он сделал шаг вперед, и сапоги заскрипели по усыпанной белым гравием дорожке.
— Смелее, храмовник, очнись! И ничего не бойся! — властно загремел голос Низама.
Де Пейн зашагал вперед, дошел до конца дорожки и огляделся, широко открыв глаза. Сад был дивным, иначе не скажешь. Идеальный квадрат, с трех сторон окруженный самыми разнообразными деревьями и кустарниками: смоковница, терпентин, мирт, пиния и пальма, темный падуб, рододендрон и гибискус с бледно-красными цветками. Прямо перед Эдмундом раскинулась покрытая густой зеленой травой лужайка. В центре ее бил фонтан, искусно выполненный в форме павлина, отделанного золотом и серебром, инкрустированного драгоценными камнями и цветным стеклом; весь этот сложный узор, отражая свет, превращал его в ослепительное сияние. Струйка чистейшей воды из павлиньего клюва лилась в чашу с позолоченным ободком. Справа от фонтана стояла беседка из полированного кедра, больше похожая на шатер, с окнами из цветного стекла. На ступеньках, ведущих в беседку, ожидал Низам, в красном халате, сжимая в одной руке украшенный самоцветами кубок. Он взмахнул рукой, подзывая де Пейна. Рыцарь снял сапоги, довольно робко прошел через лужайку и поднялся по ступенькам в благоухающую беседку. Ее стены изнутри были украшены крошечными плитками электра,[60] золота и серебра, на каждой — особый, неповторимый узор. Пол устилали персидские ковры тончайшей работы. Из стоявших по обе стороны от входа больших круглых котелков, стенки которых были испещрены мельчайшими отверстиями, струилось тепло, насыщенное густыми ароматами. Низам махнул рукой в сторону груды подушек, высившейся в центре беседки. Как только де Пейн опустился на подушки, Низам занял место справа от него, у конца длинного полированного стола, на котором мерцали кубки, блюда и глубокие чаши.
— Самые изысканные вина и фрукты, — с этими словами Низам наполнил до краев стоявший перед де Пейном кубок, и поверхность вина заискрилась от украшавших обод кубка самоцветных камней. Свой кубок Низам поднял в честь гостя. Де Пейн ответил тем же, слегка пригубив вино, что вызвало усмешку Низама.
— Пей, храмовник, пей до дна — и вино, и жизнь.
Вино было превосходное, не уступали ему и сахарные лепешки, и фрукты, которыми Низам собственноручно потчевал де Пейна. Рыцарь ел и пил, наслаждаясь тонким вкусом яств. Он любовался павлином Джебраила, изливающим живительную влагу, и на рыцаря снизошли покой и глубокое умиротворение.
— Пей! — снова приказал Низам.
Де Пейн повиновался, завороженный тем, как задвигался теперь павлин, являя себя во всем блеске и великолепии. Веки Эдмунда налились тяжестью, тело уютно свернулось в убаюкивающем тепле удобной постели, его окутали одеяла, которые достопочтенная Элеонора заботливо поправляла со всех сторон. Нахлынули и другие воспоминания. Вот он плывет в маленькой лодочке, которую сделал для него дедушка Теодор, — Эдмунд дал ей имя «Боевой челн». А вот он уже в Триполи, поворачивает коня, гонит его навстречу рвущимся вперед убийцам, а с ближайшего дерева свешивается привязанный к ветвям гроб.