— Эдмунд, Эдмунд, — ее губы были так близко, что он ощущал на щеке свежее дыхание. — Ради всего святого! — игриво сказала она. — Благородный рыцарь, не тревожься так! Я не belle dame sans pitie.[94]
Он отвернулся.
— Мы все хотим, чтобы это поскорее закончилось, — тихонько сказала Изабелла. — Скоро все и закончится. Уокин будет найден и убит. — Она посмотрела Эдмунду прямо в глаза, белые нежные пальцы и мягкая лента на запястье коснулись его щеки.
— Никогда не верь воину…
Де Пейн резко обернулся. В «рай» вошли Беррингтон и Майель.
— Господа, вы что, шпионите за мной? — шутливо воскликнула Изабелла.
— Мы — нет, сестра, а вот благочестивые братья-бенедиктинцы — да. Это они подсказали мне, где тебя найти.
— А где Парменио? — спросил де Пейн, стараясь повернуть беседу в другое русло.
— Бродит где-то, как обычно. — Майель присел на корточки и искоса взглянул на де Пейна. — Ты знаешь, Эдмунд, не доверяю я этому генуэзцу. Он появился в Триполи, как привидение, и с тех самых пор так и не объяснил всерьез, что делал там. — Майель оборвал свою речь: громко бухнул колокол аббатства, еще и еще. Набат.
Де Пейн вскочил на ноги. Перекрывая звон колокола, по всему монастырскому раю раздавались испуганные крики и стенания. Беррингтон бегом пустился назад по дорожке, де Пейн и остальные — за ним следом. Они выскочили из садика через калитку из ивовых прутьев, и тут Беррингтона схватил за руку один из монастырских послушников, запыхавшийся и обливающийся потом. На языке, который невозможно было разобрать, он, задыхаясь, что-то сообщил.
— Там принц, Нортгемптон и Мюрдак, — крикнул, подбегая, Парменио; камзол его был расстегнут, открывая пропитанную потом рубаху. — Все трое, — он тоже задыхался, — убиты.
— Все трое?! — воскликнул поражённый де Пейн.
— Помилуй их, Боже! — еще не отдышавшись, с трудом выговорил Парменио. — Принца и Нортгемптона отравили. Они уже умерли. — Он махнул рукой. — Мюрдак близок к этому, его отнесли в лазарет. Монастырский лекарь проверяет винные кубки. Идёмте-ка лучше туда.
Покои, отведенные Евстахию, находились на первом этаже. Огромные двойные ставни, закрывавшие арку окна, были распахнуты настежь, чтобы открыть взорам царивший внутри ужас. Тела Евстахия и Нортгемптона лежали прямо на полу. Глаза мертвого принца остекленели, лицо страшно исказилось, из открытого рта стекала пена. Рядом с ним на боку вытянулся Нортгемптон, черты лица которого застыли в ужасной Маске смерти. Казалось, что граф в последнем предсмертном усилии тщился доползти до огромного распятия, висевшего на стене. Беррингтон попросил, чтобы все, кроме аббата и лекаря, покинули помещение. Эту команду исполнил капитан наёмников принца, побагровевший от гнева: он разогнал братьев и служек, колотя их мечом плашмя. Запер за ними дверь, вернулся и застыл над телом своего господина.
Де Пейн оглядел комнату. Помещение было роскошным: стены сверкали, табуреты и скамьи были тщательно отполированы, высокая спинка кресла обита кожей, кровать укрывал балдахин, поддерживаемый четырьмя столбиками. В центре комнаты стоял большой обеденный стол, почти весь заваленный письмами, свитками пергамента, кусочками воска для печатей, чернильницами. Здесь же стояли три кубка с вином и блюда с недоеденной снедью. Опрокинутые на пол высокие табуреты свидетельствовали о разыгравшейся в покоях трагедии. Де Пейн подошел к столу и взял винный кувшин; тот был пуст. Эдмунд принюхался, но ничего подозрительного не ощутил и поставил кувшин на место. Принц был пьяницей, он, что называется, не просыхал, и Нортгемптон от него не отставал. Два кубка во главе стола — из одного из них, очевидно, пил Евстахий — были совершенно пусты, даже осадка не осталось. Третий кубок, справа от кресла принца, был почти полон. Де Пейн, которому лекарь посоветовал быть поосторожнее, взял этот кубок и сразу почувствовал резкий неприятный запах, похожий на тот, что издает пустая сковорода, поставленная на огонь. Рыцарь поморщился и взглянул в окно. Надвигались сумерки.