Мне вспомнилось африканское селение на острове Диссей, где я был годом раньше. Селение было отрезано от остального мира и цивилизации и словно существовало вне времени, затерявшись в Красном море. Обитателями этого селения были тридцать живых данакил[32] и пять-шесть тысяч мертвых. Возле берега стояло с десяток хижин, а позади на склонах холмов в крохотных зеленых домиках были могилы умерших. Сотни, тысячи камней, усеявших весь остров; камней больших и маленьких, еще крепких или разломившихся надвое и валявшихся на песке. Самые древние из них разрушило безжалостное солнце, превратив в раздавленный, бесформенный «бисквит».
Под этими бесчисленными камнями лежали покойники островитяне, умершие бог весть когда, покинутые и забытые всеми, и данакил, умершие совсем недавно, о чем говорили свежие приношения. Немногие оставшиеся в живых островитяне были словно придавлены камнями гигантского кладбища, по которому они ежедневно ходили, собирали скопившуюся в каменных трещинах дождевую воду и где паслись их тощие козы и коровы.
Ни разу мне не приходилось видеть с такой зримой наглядностью бег времени, приближение неизбежного конца, когда прошлое довлеет над настоящим, подчиняет его себе. Здесь, на острове Диссей, это господство мертвых над живыми словно получило свое воплощение в мрачной каменной эпопее.
Вот об этом селении я вспомнил в Экваториальной Африке, где не видно было ни одного кладбища или даже могилы. Лишь много позже мне открылся секрет этого кажущегося бессмертия.
В третьем селении, в котором мы остановились на ночлег, как раз происходили похороны вождя племени.
Погребение должно было состояться на следующий день, а пока покойника посадили на стул, приставленный к стволу дерева. Окружившие мертвого вождя женщины ритмично причитали; приходили другие женщины селения и приносили ему разные дары; старухи длинными метелками из обезьяньей шерсти отгоняли назойливых мух. Все утро возле покойного вождя толпились сотни людей. Многие дарили мертвецу одеяла всевозможных расцветок и размеров и разную одежду, которую складывали неподалеку в кучу.
Царила атмосфера не смерти, а сборов в дальнюю дорогу.
— Смерти здесь вообще не существует, — сказал мне Милле.
— Как не существует?
— Для туземцев смерть нечто совершенно сверхъестественное, и они просто не понимают, что это такое. Они считают, что тут замешана магия. Беднягу кто-то усыпил, околдовал, и теперь он не двигается, не говорит, но, конечно же, он не мертвый, а живой.
— Однако они его хоронят?
— Да, потому что их приводит в ужас зрелище постепенного разложения мертвого тела. Однако сама литургия похорон ясно показывает, что бапуну понимают под смертью. Покойника хоронят возле хижины или в том месте, где он обычно ловил рыбу или охотился. При этом его усаживают на некое подобие стула. Словом, он остается там, где жил. У бапуну нет кладбищ в нашем понимании, потому что для них покойник остается живым. Они приносят ему питье и еду, а иной раз и подарки…
Тут в селении поднялся невообразимый шум: несколько мужчин подняли тело усопшего вождя племени, женщины поспешно собрали подаренные одеяла и положили их рядом с покойником. Другие женщины вынесли из хижины вождя одеяла, принадлежавшие ему лично.
— Для бапуну одеяло — символ богатства, — объяснил мне Милле.
Когда покойника завернули в первое из одеял, на миг воцарилось молчание. Потом все снова зашумели, забегали. Вскоре покойник окончательно исчез в целом ворохе одеял, скатанных словно ковер. Ведь в подземной жизни вождю понадобятся все его личные вещи. Поэтому их тоже полагается захоронить вместе с усопшим.
Затем этот весьма своеобразный гроб обвязали лианами.
— Завтра, — сказал Милле, — туземцы шестами поднимут его и, словно носилки, понесут к месту погребения.
— Где же они похоронят старого вождя племени?
— Из песен я понял, что его похоронят у реки. Выроют яму и засыплют ее землей. Очень скоро могила зарастет густой высокой травой, и только по лежащим на земле приношениям можно будет определить, что здесь кто-то похоронен.
— А как долго родные носят еду и воду? — полюбопытствовал я, так как ни разу не видел этих даров усопшему.
— Теоретически годами; ведь культ почитания умерших передается из поколения в поколение. Однако на самом деле все бывает совершенно иначе. Не удивительно, что вы не видели никаких приношений — для, бапуну смерть, как я уже говорил, явление абсолютно непонятное, и они объясняют ее колдовством. Когда в селении умирает вождь или отец семейства, то покойнику приписывают и все остальные загадочные события. Кто-нибудь заболевает, гибнет урожай маниоки, сильные дожди смывают крыши хижин, козы, свиньи и куры мрут от эпидемии, а виновных найти не удается. Тут уж у туземцев не остается никаких сомнений: во всех бедах повинен усопший.
32
Данакил — народ, говорящий на языке кушитской группы; живет на территории северо-восточной Эфиопии и бывшего Французского Сомали. —