Мальчик, девочка, без разницы. Если бы у меня было хоть какое-то право голоса, я бы не стал производить потомство. Но у меня нет права в этом вопросе. Я сделал выбор стать главой этой семьи, когда Винсенций принял душераздирающее решение передать трон мне, а не своей крови.
Винсенций пожертвовал своей кровью, чтобы дать мне эту должность. Это было бы сродни плевку ему в лицо, если бы я не позаботился о том, чтобы имя семьи продолжало жить. Я уже был стариком, который не получал пенсии. Я годами терпел намеки, когда София подталкивала ко мне женщин своим тонким, искусным способом.
Я не был против этих женщин.
Все они были прекрасны. Мягкие. Добрые. Из хороших семей.
Они были точь-в-точь как Изабелла. Что и было гребаной проблемой. София думала, что найти кого-то похожего на погибшую любимую дочь было бы отличным решением.
А реальность такова, что никто никогда не мог и не сможет сравниться с ней. Если бы я пошел против своих инстинктов и женился на одной из этих женщин, я бы потом возненавидел ее. Это жестоко и напрасно. Ее жизнь была бы несчастной. Я бы возненавидел ее за то, что она не Изабелла. Я бы мучил ее ради забавы.
Вот почему Сиенна здесь. Она первая женщина, которая заставила меня почувствовать себя живым.
И к тому же она была так далека от Изабеллы, как только можно было себе представить.
Она могла справиться с жестокостью. Ей это чертовски нравилось. Она процветала за счет нее.
Она идеальна.
Я сидел в своем кабинете, смотрел на розарий, представляя место, где ее бедра соприкасаются с влагалищем, его мягкость, хотя должен просматривать счета, заказы на покупку, городские контракты.
В работе Дона мафии была куча гребаной бумажной волокиты. Я скучал по тем дням, когда был всего лишь солдатом, выполняющим грязную работу. Это что-то вскормило во мне.
Сиенна питала то же самое.
Тихий стук в дверь отвлек мое внимание от роз.
Винсенций вошел в комнату.
Ту, что раньше принадлежала ему. Стучится в дверь, которая, блять, когда-то принадлежала ему. Несмотря на то, что прошли десятилетия, мне все еще казалось странным, что он делает подобные вещи в месте, которое раньше было его домом.
Они оставались в нем в течение многих лет после того, как Изабелла погибла здесь. Некое послание тем, кто думал, что может напасть на Дона, убить его дочь и выйти сухим из воды. Он доказывал, что они не выгонят его из дома. Ведь дом принадлежал семье на протяжении многих поколений.
Но убийце все сошло с рук. Несмотря на все усилия Дона. И усилия Дона были чертовски обширными. Он оставил за собой след из тел, отметив самое кровавое время в истории семьи. Мои руки были пропитаны им. В то время я был рад выполнять эти задания. Я не мог делать ничего другого, кроме как убивать.
Все, кого мы убили, были невиновны. В этом конкретном преступлении. Они, конечно, не были невиновными в широком смысле этого слова. Я знал, что Винсенция до сих пор преследует мысль о том, что убийца Изабеллы все еще разгуливает на свободе. Он нес это с собой, как тяжесть, вину за смерть своей дочери, даже не имея возможности отомстить за нее.
Однако это никак не повлияло на управление семьей. И не разрушило брак.
Каталано знали, что лучше этого не допускать.
Нельзя рассыпаться на части даже после самых глубоких порезов. Нужно зашить рану и разорвать мир на части. Нужно, чтобы все знали, — Дон несокрушим.
Даже за семьдесят Дон все еще выглядел хорошо. Его волосы были в основном седыми, но с драматическими проблесками черного, зачесанные назад на затылке. Тяжелый лоб, глаза, которые смотрели на тебя и видели насквозь все дерьмо. Он все еще носил костюм, униформу Дона, хотя и был в отставке. Он ежедневно тренировался и таскал с собой чертову кучу мышц. Он боксировал с местными ребятами в спортзале, два раза в неделю.
Он выигрывал каждый спарринг.
Да, он все еще был грозен. Но он устал. Это видел только я, потому что хорошо его знал.
— Дон, — поприветствовал я, вставая и быстро идя, чтобы пересечь комнату и обнять его, поцеловав по разу в каждую щеку.
— Mio figlio[3], — пробормотал он, сжимая мои плечи.
Несмотря на то, что я больше не был потерянным, злым ребенком, я все еще чувствовал утешение от присутствия этого человека, от того, как он обращался со мной, будто я его сын по крови.
После смерти Изабеллы я предполагал, что меня вышвырнут на обочину, думал, что это лучший сценарий. Сначала я был уверен, что меня убьют из-за подозрений в смерти Изабеллы. Дерьмовые копы были уверены, что это сделал я. Но Дон даже не подумал об этом. Не слушал эти обвинения.