— Сатисфакции, княже! — заревел Заславский, срываясь с места и хватаясь за саблю.
— К услугам панским! — вырвал и Вишневецкий свою шпагу.
Все в зале заволновалось. Противники уже готовы были устремиться друг на друга, но между ними бросился пробощ.
— О, concordia, concordia[28] панове! — заговорил он, подымая к небу руки. — Господь покарал нас за несогласия наши, не будем же гневить его в такой ужасный час! На весах лежит теперь судьба отчизны и веры; нам надо защищать ее, но сохранить для этого и ее героев. Быть может, можно заключить перемирие? О fiat pax![29]
— Мир, мир, панове! — встал с своего места и Кисель.
— Пора прекратить эту страшную распрю! Дадим побольше прав народу, оградим его веру, прекратим кровопролитие и водворим благо!
— Какой мир? — вспыхнул Иеремия. — Кто может говорить о мире? Дать хлопам равные с нами права? Уничтожить все костелы на Украйне, отдать по Вислу все земли? Это не мир, панове, это измена и предательство! Изменник тот, кто подпишет его!
— Но обещать — не значит исполнить. Вынужденное слово для нас не закон, — заметил Корецкий.
— Шляхетское слово, панове, крепче закона и дороже жизни! — встал порывисто с места Иеремия. — И я, — ударил он себя в грудь, — не сломаю его!
— Но, князь, ведь мы не можем ручаться за мир, — попробовал возразить Фирлей, — то дело короля и сейма. Мы можем только сдать Збараж и пообещать.
— Я Збаража не сдам, — воскликнул горячо Иеремия и гордо выступил вперед, — позора вашего не разделю с вами! Ступайте к Хмельницкому, просите его милосердия, — я останусь в замке с моими гусарами; не захотят они — останусь сам, но теплою рукой не сдам подлому хлопу города и замка.
Горячие слова князя подействовали на всех.
— С тобой, с тобой останемся, княже! — вскрикнули офицеры князя Иеремии.
— И я, княже, остаюсь с тобой! — произнес с воодушевлением ротмистр.
В это время двери громко стукнули и в комнату вбежал бледный, испуганный часовой.
— Ясновельможные региментаря! — воскликнул он, задыхаясь. — Кругом Збаража уже строятся повсюду неприятельские полки. Хмельницкий начинает приступ!
— О господи! — раздался общий вопль. Раздирающие душу женские рыдания наполнили зал.
— Fiat voluntas tua![30] — прошептал пробощ, опускаясь на стул.
— Мир! Мир! Спускай флаг! Послов к Хмельницкому! Остановите приступ! — раздались со всех сторон обезумевшие, исступленные возгласы. Некоторые бросились к выходу. Один только Вишневецкий не потерял присутствия духа.
— Остановитесь, безумцы! — вскрикнул он, заступая им дорогу и останавливаясь перед дверьми. — Одумайтесь! Что вы хотите сделать? Неужели вы думаете, что Хмельницкий пощадит вас? Вспомните, что было под Желтыми Водами?
— Но помощи ждать неоткуда, княже, есть времена, когда рассудок должен брать верх над сердцем, — заметил Фирлей, — бесцельное упорство только усилит дикую злобу врагов!
— Довольно! Довольно! — закричали кругом голоса. — Лучше попасть татарам в плен, чем умереть с голода! Открывать ворота, спускать флаг!
— Не из-за чего нам разыгрывать здесь глупых троянцев! — закричал злобно Заславский.
— Правда, правда! — подхватили кругом.
— Ха! Защитники отчизны! Вы предпочитаете позор честной смерти! — закричал бешено Иеремия, отступая с негодованием назад. — Добро. Отворяйте ворота, положитесь еще раз на их хамское слово и ждите, пока вас перережут всех, как баранов... Я оставляю вас! Либо пробьюсь с моими львами сквозь вражьи полчища, либо лягу с ними, как подобает рыцарю, в славном бою! За мною, кому дорога честь! — вскрикнул князь и стремительно вышел из залы.
За князем бросились вслед его офицеры и старый ротмистр, увлеченные его примером.
Еще большая паника охватила всех присутствующих. Все стояли окаменелые, с искаженными от ужаса лицами.
— Но что же делать, боже? Враги окружают! — раздались наконец отовсюду отчаянные возгласы.
— Подкупить Хмельницкого! — вскрикнул Конецпольский.
— Да он проглотит всю Польшу! — заметил Заславский.
— Тетерю, — он льнет к шляхте! Выговского, — он сам заискивал у нас! — крикнули в другом углу.
— Послать послов! Откуп! Чего нам за чужие грехи страдать?
— Так, так! На нас Хмельницкий не зол, — не мы причина восстания! — закричали все.
— Чаплинский всему виной! — рявкнул чей-то громкий голос.
— Чаплинский! Чаплинский! Его и отдать Богдану! — подхватили другие.