– А что, можно взять?
– Нет, конечно.
Он уставился на меня.
– Ты можешь сесть, – сказал я.
Он не шелохнулся.
– А можешь не садиться, – сказал я, переложил на столе бумаги, сверился с журналом записи пациентов.
Он продолжал стоять.
Я сказал:
– Вот как ситуацию вижу я. Все кругом твердят тебе, что ты должен быть хорошим мальчиком, потому что у тебя диабет. Бла-бла-бла, шум с утра до ночи, целая гора шума. Вот ты и говоришь им: «Да, конечно, какие проблемы», – а сам думаешь: «Да пошли вы все на … оставьте меня в покое».
Услышав мое ругательство, парень слегка запрокинул голову. Черные глаза сосредоточились на мне. Нога в ботинке не по размеру притопнула.
– Все твердят одно и то же. – Я стал загибать пальцы. – Доктор Левенштейн, твоя мама, тетя Инес, тетя Кармен, тетя Долорес, мисс Бакстер. Может, еще какой-нибудь курандеро[13], о котором я ничего не знаю…
Эфрен молчал.
Я продолжал:
– Короче, на тебя наседает куча народу, поэтому тебе приходится защищаться.
Он покачал головой.
Я спросил:
– Я не прав?
– Ты же меня не знаешь.
– А вот это верно.
– Да ладно. – Нога продолжала притоптывать все быстрее. Указательный палец лег на большой и снова убрался. И так раз десять.
Я сказал:
– Но теперь ты всех их припер к стенке, и они послали тебя ко мне. Ты знаешь, что я за доктор?
Фырканье.
Я ждал.
Он ответил:
– Мозгоправ.
– Они надеются, что я открою у тебя в голове потайную дверку, влезу внутрь и скажу твоим мозгам, чтобы они вели себя хорошо. Вся беда в том, что я не могу этого сделать, даже если б и хотел, потому что в голове у человека никаких дверок нет. Твой мозг принадлежит тебе одному. Никто не может тебя контролировать.
– А ты разве не хочешь?
– Чего – влезть в твою голову?
Кивок.
– Ни за что, Эфрен. Думаю, у тебя там слишком все сложно.
Он резко обернулся и уставился мне прямо в лицо.
– В смысле – продолжал я, – много всего происходит, потому что ты ведь не только диабет.
Парень что-то буркнул. Что именно, я не расслышал, но, судя по движению его губ, это что-то начиналось на «х».
Он поглядел на мою кушетку. Я вместе с креслом отъехал от стола, потянулся.
– Почему тогда это? – спросил Эфрен.
– Что – это?
– Почему психи? Если тебе все по… если тебе плевать.
– Когда я узнаю кого-то поближе, то мне уже не плевать.
Он фыркнул.
– А если кого не знаешь, значит, на тех насрать?
– А ты разве сильно переживаешь за тех, кого не знаешь? – спросил я.
– Я вообще ни из-за чего не парюсь.
Я встал.
– Кофе пьешь?
– Не, терпеть не могу это пойло.
– А мне оно нравится, так что подожди здесь.
Оставив его в кабинете одного, я не спеша дошел до кухни и сделал себе большую кружку кофе. Когда я вернулся, он сидел на ручке кушетки, как на жердочке.
Я сделал глоток. Эфрен облизнул губы.
– Пить хочешь?
– Не-а. – Он качнулся.
Я сделал еще глоток, сел и откинулся на всю глубину кресла. Одна рука парня вцепилась в край кушетки. Его шатнуло еще раз, сильнее. Глаза начали закатываться.
– У тебя сок есть, а? – Голос слабый, затухающий.
– Есть, апельсиновый.
– Ага.
Я быстро сходил на кухню за соком, а когда вернулся, он уже сполз на кушетку, по его бледному лицу тек пот. Пил он медленно, оживал быстро. Я вернулся за свой стол и продолжил пить кофе.
Держа пустой стакан в ладонях, Эфрен снова оглядел мой кабинет.
– Много зарабатываешь?
– Хватает.
– На что?
– На разные симпатичные вещички.
– Как та картинка, – сказал он. – Где мужики друг друга лупцуют.
– Это эстамп с картины художника Джорджа Беллоуза, из боксерской серии.
– Дорогой?
– Я купил его давно, тогда он стоил недорого. К тому же их много. А картина, с которой они сделаны, одна, и стоит миллионы.
– А кто ее купил?
– Музей.
– Где?
– В Кливленде.
– Где это?
– Примерно две тысячи миль отсюда.
Глаза у него стали как будто стеклянные. От скуки, не от низкого сахара. С тем же успехом я мог сказать – на Венере.
– Короче, пешком далековато, – добавил я.
Он улыбнулся, но тут же погасил улыбку.
– А ты всегда дома работаешь?
– Иногда езжу в больницу. Или в суд.
Эфрен напрягся.
– В суд? Ты чё, коп?
– Нет, но мне платят, чтобы я был у них экспертом.
– Насчет чего?
– Чаще всего, когда люди разводятся и не могут решить, с кем останутся дети. Мне платят за то, чтобы я сказал, что думаю. Иногда дети страдают от последствий чего-то, например автомобильной аварии, и тогда мне платят за то, чтобы я сказал, в чем их проблема.
Он смотрел на меня.
– Да, – сказал я, – работа – не бей лежачего.