Я спросил:
– Как самочувствие, в порядке?
– Ага… ну, может, так, чуть-чуть… не знаю.
– Не знаешь, что делать?
Он покачал головой. Я принес ему сок, на всякий случай.
– Я в порядке – просто думаю про новый мотор.
– Для «Шеви»?
– Ага. Он будет моим, когда мне стукнет шестнадцать.
– Поздравляю.
– Ага, только он так ме-едленно ездит…
В следующие четверть часа Эфрен говорил только о машинах, я слушал его и наблюдал, как он понемногу оживает. А парень расписывал мне «рычалку», которую он поставит на свой «Шеви», и новые динамики, «знаешь, такие, чтоб крышу сносило».
Ацтекского орла он оставит или заменит «на что-нибудь пострашнее».
– В машине гидравлика? – спросил я.
– Да, но это фигня. Я поставлю вот такую. – И он развел ладони почти на метр.
– Греметь будешь не по-детски, – сказал я.
– Ага… Я же тебе говорил в тот раз. Жить надо стильно. Но ты, спорняк, не помнишь.
– Диабет не вписывается в твой стиль.
– Ну да, да… Блин, а чё я хотел сказать? – Он сильно хлопнул себя ладонью по лбу. – Не, я серьезно, мужик, чё-то такое… Типа, типа, типа… типа вот чего. Он когда-нибудь пройдет? Хрена с два. Никогда он не пройдет, мудило. Он. Мудило.
– Диабет?
Пальцы на его руках скрючились и стали похожи на когти.
– Диабет – это он: лживая, приставучая шавка. Бросается на меня – р-р, р-р, р-р…
– Хочет распоряжаться тобой.
– А вот это хрен. – И он ударил кулаком по ладони. – Хрен ему. И всем им хрен. Я сам буду командовать этой сволочью.
– Это твое тело.
– Вот именно, это мое гребаное тело, и я буду жить так, как будто с моей кровью всё в порядке. Кровь у меня красная, mi sangre, она живая, ты понял? Сахар зашкалит – фигня, можно все исправить. Вот и с этой инсулиновой фигней мне тоже пох, понятно? Это же просто сахар.
Я кивнул.
– Так что пошли они все на, – сказал Эфрен. – Все равно я буду жить по-своему.
При следующей встрече он сказал:
– Не могу больше приходить каждую неделю. Два раза в месяц – как, сойдет?
Я решил, что он подготавливает почву для полного прекращения сеансов. Рановато, конечно, а может быть, и нет, но в любом случае ничего не поделаешь. Я сам выбрал в наших с ним отношениях роль взрослого, который ни к чему его не принуждает, – значит, надо играть ее до конца.
Я ошибся. Вообще в том, что касалось Эфрена, я привык ошибаться.
Целых тринадцать месяцев он продолжал ходить ко мне, день в день, и никогда не забывал приносить оплату. За это время я пять раз говорил по телефону с его матерью – мягкой, обходительной женщиной, которая вышла замуж за психопата и, возможно, произвела на свет еще одного. Каждый раз она звонила мне сама, сообщить, что результаты анализов крови у него лучше некуда, а такого отличного уровня сахара у диабетика его врач вообще никогда не видел.
Во время нашего пятого разговора ее голос дрожал от наплыва эмоций. Она сказала, что я сотворил чудо, что каждую воскресную мессу она поминает меня в своих молитвах и что она пришлет мне с Эфреном горшочек менудо[17] – я ведь знаю, что это такое?
– И знаю, и очень люблю, спасибо большое за подарок, миссис Касагранде. Но я бы не хотел, чтобы вы считали, будто чем-то мне обязаны.
– Это не подарок, доктор. Это благодарность.
– Работа с Эфреном для меня сама по себе удовольствие.
Пауза.
– Правда?
– Он очень умный парень.
– Да, я знаю. Тогда почему же он ведет себя как дурак?
Я не ответил.
Она сказала:
– Ну, как бы там ни было, чувствует он себя хорошо. За что я благодарю Бога и вас.
Я написал и отправил его эндокринологу третий отчет. Как и два первых, он остался без ответа. Я знал, что доктор очень занят и работает на пределе сил – больничная нагрузка непомерна. Зато он прислал ко мне еще трех пациентов, которые оказались очень легкими – по сравнению с Эфреном, конечно.
Менудо тоже был отменный – именно то, что нужно в промозглый ноябрьский день. Робин даже пошутила:
– Думаю, тебе пора скорректировать свою практику, милый: отныне ты принимаешь только тех пациентов, чьи мамочки обладают кулинарным талантом.
После второго сеанса тринадцатого месяца Эфрен сообщил мне, что не сможет больше приходить ко мне, потому что уезжает из Лос-Анджелеса.
– Куда?
Он поерзал на кушетке.
– Большой секрет, да? – спросил я.
– Да не… Ну, в Окленд. Короче, спасибо. За то, что слушал мою фигню и все такое.