– Ллойд, – сказал Чак-о, – давай сегодня без политики, да?
Женщина с рисковым носом спросила:
– А когда будет политика, завтра?
– У нас никогда не будет политики, Мэгги.
– Ага, понятно, – сказала она, показывая коричневые остатки зубов. – Двойной запрет на политику!
Чак-о повернулся ко мне и устало улыбнулся, как замученный бебиситтер. Его зубы были в полном порядке, белые, словно молоко.
– Что ж, доктор Психолог, я рад нашей встрече, но, увы, играем мы только по понедельникам. А если вы надеялись встретить здесь Ри, то опять же извините, она теперь заходит сюда нечасто. Родительские обязанности, ответственность, и все такое.
– Ри – это кто, та, с хорошенькой такой малышкой, которую она сажает на пианино, когда поет? – спросила Мэгги.
Чак-о посмотрел на нее и нахмурился.
Я с трудом протолкнул в себя еще пива.
– Так вы член группы?
– Ударные, – представился он. – Правда, я быстро усвоил, что курочки курочками, а на старость с ними не заработаешь, вот и решил стать бизнесменом. – И он взмахнул рукой, обведя ею помещение.
– Так это все ваше?
– Это и еще пара мест, в Сан-Вэлли и в Согасе. Там мои сыновья заправляют.
– Мои поздравления.
– Зашибать деньгу – дело хорошее, но живу я по-прежнему больше для музыки.
– Значит, в понедельник.
– Если ничего не стрясется.
– Ри поет?
– Иногда, на подпевках. Глубоко на подпевках. – Он ухмыльнулся. – Хотя вообще-то девка она правильная, всегда такой была, со школы.
– Повезло ей, что у нее такая поддержка, – сказал я.
– А то, – ответил Чак-о Блатт. – Когда дела у нас шли совсем паршиво и все мы подумывали о том, чтобы найти работу, это она поддерживала нас, говорила, что нам надо продолжать, что мы талантливые. И, знаете, что-нибудь всегда подворачивалось – хотя зачем я вам рассказываю, вы с ней общались и знаете, что она за человек.
Когда я не ответил, он спросил:
– Вы меня слышали?
Я кивнул.
– Вы ничего не сказали.
– Она приятный человек.
– Не просто приятный – хороший, – сказал он. В его голосе звякнула сталь, шея напряглась. – И вы должны это знать, если, конечно, вы настоящий психолог, а не шпион, подосланный ее поганкой-сестрой.
Выдержав его взгляд, я показал ему свою гражданскую карту. Докторская степень и название профессии выглядели особенно внушительно.
– Делавэр, – сказал он. – Да, это вы. – Новый промельк молочной белизны. – Ладно, не обижайтесь, я перестраховался: Ри думала, что эта сука так просто от нее не отстанет.
– Даже несмотря на решение суда?
– Да что вы, системы, что ли, не знаете? У кого денежки, тот и заказывает музыку. А уже если есть на свете богатая сука, которая любит, чтобы все под ее дудку плясали, то это наша Конни.
Он вернул мне карточку. Но Ллойд перехватил ее, сжал трясущимися пальцами.
– Делавэр. Штат Союза, а не Конфедерации. Но рабы были и у них.
– Фантастика, Ллойд, – сказал Чак-о.
Я снова встретил его взгляд.
– Мы могли бы где-нибудь поговорить?
– О чем?
Я посмотрел на него так, точно мы с ним были два заговорщика. Обычно люди любят, когда с ними делятся секретами, но этот просто сказал:
– Извините, у меня посетители.
– Может быть, я куплю им еще выпить? Вы нальете, а потом уделите мне пару минут вашего времени.
– Это насчет Ри?
– Это насчет побега Ри из города. Мне хочется быть уверенным, что с ней и ее девочкой всё в порядке.
Я ждал.
– Она сбежала? – спросил Чак-о. – Когда?
– Дня два назад, не больше.
– Ну, значит, у нее была на то причина.
Я молчал.
– А почему с ней что-то должно быть не в порядке? – спросил он.
– Возникли кое-какие сложности.
– Какие?
Я покачал головой. Он повернулся к своим завсегдатаям.
– Веселого Рождества, мальчики и девочки, к нам в гости заглянул Санта-Клаус, правда, он похудел и сбрил бороду, но проставляется исправно.
– Санта – это доктор? – спросил Ллойд.
Голос с дальнего конца бара ответил:
– Адесте фиделис…[24] а что за доктор такой?
Женщина рядом с ним подняла свой стакан.
– Наверняка Филгуд[25].
– Слушайте, слушайте, – сказал Ллойд и попытался опять отсалютовать кулаком, но потерял равновесие и едва не кувыркнулся со стула.
Я поймал его и усадил на место.
– Сегодня мой счастливый день, парень, потому что я встретил тебя! – заявил он.
Чак-о еще раз вытер руки мокрым насквозь полотенцем, вышел из-за половинки двери, которая отделяла пространство за барной стойкой, и ткнул пальцем в сторону ударной установки. Там он опустился на свое сиденье, взял в руки палочки, выбил ими у себя на колене безмолвную замысловатую дробь и только тогда кивком указал мне на скамейку у пианино.