Сан-Диего — такое место, что Вэнс и Эндрю просто не могли не познакомиться и не сговориться: ведь, по сути, оба охотились за одной и той же дичью. Вэнс поначалу относился к Эндрю просто с опаской, а потом к этому добавилась еще и ревность из-за влияния Эндрю на Линкольна Эстона, денежного мешка из семьи техасских нефтепромышленников. Развязка наступила внезапно: 19 мая 1995 года Линкольн Эстон получил смертельный удар по голове каменным обелиском из собственной художественной коллекции от снятого им в баре бродяги, оказавшегося психопатом. Однако, несмотря на глубокую личную неприязнь, Вэнс трезво и объективно оценивает способности Эндрю.
«В мире геев нужно быть очень красивым или очень богатым, чтобы о тебе говорили или куда-то приглашали, — говорит Вэнс. — Жаль, конечно, что всё так поверхностно». Эндрю, продолжает он, выделялся из общего ряда страстным желанием получить от жизни много больше, чем кто бы то ни было еще. «Умение окружить себя одновременно красавчиками и богачами было уникальной способностью Эндрю. Он был профи. Большинство не умеет тянуть веревочку за оба конца: либо тусуются с молодыми и красивыми, либо обрабатывают пожилых и богатых, дистанцируясь от молодых и красивых, поскольку видят в них соперников».
Другое дело Эндрю. «Одним из способов завоевывать расположение людей к себе и овладевать их мыслями у него было искусство заставлять всех верить в собственное богатство, щедро раздавая наркотики, — говорит Вэнс. — Столь щедрый на любезности человек не мог не производить впечатления неотразимого богача. Эндрю, по сути, был прирожденным пиарщиком. А в гей-сообществе самореклама — важнейшая вещь». Кроме того, Эндрю был не просто сводником, а бескорыстным сводником. «Как удобно, как мило с его стороны. Где еще такого найдешь? Не нужно теперь ни в какие бюро или эскорт-агентства обращаться, где еще и на заметку могут взять. Так он и нашел себе нишу — оказывать любезности, а за любезности люди с готовностью и щедро платят». Секс, по мнению Вэнса, не имел для Эндрю никакого значения: «Он любезно давал людям гораздо большее — доступ к тому, чего они хотят, будь то наркотики, партнеры или что-то еще. А статус такого связного — мощнейшая вещь».
Эндрю любил отождествлять себя с порнозвездами и даже пытался пробоваться в этом амплуа. Его друг и последний сожитель Эрик Гринмен, сам сыгравший в нескольких порнофильмах, подтверждает, что порнография занимала очень видное место в том мире, где обитал Эндрю. «Это очень большой бизнес, — говорит Натан Фрай, пианист, играющий на многих вечеринках по всему городу. — Каждый день только и слышишь о том, что вот еще такому-то знакомому удалось туда пробиться. Люди думают, что это лучший комплимент, что, если тебя туда берут, значит, ты сексуально привлекательный».
Эндрю сделался заядлым потребителем порновидео, особенно с жестким садомазо. Чем дольше он сидел на «кристалле», тем больше просмотр порнографии становился для него главным и самым проверенным способом сбросить сексуальное напряжение. Однако навязчивое увлечение порнографией «внешне на Эндрю особо не сказывалось, выглядел он как обычно».
Геи, как оценивается, составляют около 10 % половозрелого народонаселения, а вот статистика спроса на видеопродукцию по итогам 1996 года показывает, что доля гей-порнографии в обороте видеопрокатов и торговых точек в США колеблется в диапазоне 30–50 %. Годовая выручка с продаж видеопродукции такого рода исчисляется сотнями миллионов долларов. Ежегодно только официально выпускается около трех тысяч фильмов для геев. А о том, сколько еще всякого «откровенного» и «жесткого» гей-порно циркулирует безо всякого учета и какие деньги это приносит, остается только догадываться.
Во «Взлёте и падении гей-культуры» Дэниел Харрис[38] гневно осуждает «идущее по нарастающей засилье яппи в гей-порнографии», где «порнозвезда всё больше превращается из воплощения вожделенного образа сексуального идеала гея еще и в эрзац его сбывшихся социально-экономических упований на возможность вести беззаботную жизнь праздного богатого бездельника, располагающего неограниченными доходами и целыми днями нежащегося на солнце у бассейна, где в кристально чистой воде юные красавчики в стрингах молча скользят туда-сюда, не вспенивая глади, в ожидании волшебного мига, когда хозяин кого-то из них поманит пальчиком, чтобы со всей душой ему отдаться». В сердце лентяя и вульгарного материалиста Эндрю такие фантазии, должно быть, находили особо звонкий отклик. «Современная порнография придает эротический флер множеству совершенно не относящихся к сексу и просто сторонних вещей, — продолжает Харрис. — Кругом какие-то канделябры и персидские ковры, „порше“ и купе с откидным верхом, нефритовые статуэтки и серебряные подсвечники — сплошь символы высокого положения в обществе, выпяченные на передний план и обрамляющие картину по всей периферии, и во всё это вложено едва ли не больше эротической значимости и экспрессии, чем в сексуальные образы героев первого плана».