Что движет мною? Неужели чувство обиды на ту же публику, которая полгода тому назад превратно поняла мою первую повесть? Отогнав эти мысли, я спросил бумагу и перо и начал делать наброски для своих записок.
Записки я намеревался вести строго протокольно. По совету, кстати, самого Бакунина, он даже обещал мне чуть ли не соавторство — хотя чем дольше я узнаю его, тем больше сомневаюсь в том, что он найдет когда-либо для этого время и возможность.
То, что он успел создать и сделать, поистине грандиозно. Но все сделанное — десятая доля от того, что начато им и что находится у него в работе. А сделанное вместе с начатым и незаконченным составляют, может быть, сотую, а может быть, и тысячную долю от его замыслов, от всего того, что ему хотелось бы делать. Поэтому вряд ли мне стоит рассчитывать на его участие в написании романов в духе Конан Дойла.
Делая записи протокольно и придерживаясь хронологической последовательности, я постоянно испытываю желание нарушить хронологию и изложить многие события, произошедшие значительно раньше того момента, когда в кабинете Бакунина раздался звонок пристава Полуярова и я вместе с Бакуниным узнал об убийстве князя Голицына.
Чтобы будущему читателю было легче понять излагаемые события, я, прежде всего, должен подробно рассказать о себе самом. Я хотел сделать это после того, как опишу Карла Ивановича, так как мне кажется, что его оригинальная теория о литературном происхождении русской жизни и русских людей имеет ко мне прямое отношение.
Но Карл Иванович в силу несуетности характера отошел в моем повествовании в некоторую тень, и я уж не знаю, когда найду время рассказать об этом добрейшем и удивительнейшем человеке. Хотя, впрочем, о самом Карле Ивановиче я могу рассказать позже, а его теорию — по крайней мере кратко — можно изложить и сейчас.
По глубокому убеждению Карла Ивановича, основанному на многочисленных наблюдениях, все люди, живущие в России, представляют из себя характерные типы, сформировавшиеся по образам, созданным русскими писателями — от Пушкина и Гоголя до графа Толстого и Достоевского.
Казалось бы, эти художники слова черпали образы из жизни, описывая тех или иных людей. На самом же деле они создавали своих героев произвольно, но когда герои из-под их пера появлялись на свет, они выходили в жизнь и становились некими образцами, по которым все живущие в России вольно или невольно воссоздавали свой характер, душу и даже внешний облик.
Тут Карл Иванович несколько уподобился Копернику[42]. Коперник видимое движение Солнца над нашими головами заменил на истинное, хотя и не видимое простым глазом движение Земли вокруг Солнца. А Карл Иванович видимый процесс списывания писателями образов и характеров с живых людей, называемых литературоведами прототипами, заменил процессом самосознания людей по литературным образам, порожденным творческой фантазией Гоголя и графа Толстого.
Не буду вдаваться в подробности. Скажу только, что я сам явился в этот мир благодаря роману Александра Сергеевича Пушкина «Дубровский».
Глава двадцать седьмая
СПАСИБО ПУШКИНУ
Дедушку моего, Терпенева Гавриила Афанасьевича, следует уподобить герою этого романа Троекурову. Правда, он не был так богат, как Троекуров, и псарня его не могла бы сравниться с описанной в романе. Да и самодуром называть его не стоило бы. Жена его давно умерла, оставив ему дочь Ольгу, которая к семнадцати годам оказалась пылкой и романтичной красавицей. Сам Гавриил Афанасьевич любил общество, в доме его нередко устраивались балы и увеселения.
Свободный от семейных уз, холостяк Гавриил Афанасьевич слыл донжуаном. Его романтические приключения с местными помещицами-вдовами обрастали легендами и становились предметом пересудов чуть ли не всей скучающей в глуши поместий губернии. Надо заметить, что, несмотря на непостоянство Гавриила Афанасьевича, женщины не лишали его своей благосклонности. Неприступной оставалась только его ближайшая соседка — прекрасная вдова Анна Павловна Вольская. Гавриил Афанасьевич вел осаду по всем правилам куртуазного искусства тех времен, и соседи с интересом ожидали его триумфа. На одном из балов Гавриил Афанасьевич то ли в шутку, то ли всерьез при всех начал укорять Анну Павловну в несговорчивости и упрямстве. Анна Павловна, дама не без характера, ответила, что пойдет только под венец. Гавриил Афанасьевич — опять то ли в шутку, то ли всерьез — заявил, что готов везти ее в церковь прямо с бала. Но гордячка вдруг ответила, что поедет в церковь только после того, как Гавриил Афанасьевич сводит туда всех обольщенных и покинутых ее предшественниц. Конечно же, и предшественницы, и Гавриил Афанасьевич глубоко оскорбились.