И тут она вдруг оглянулась и, увидев меня, испугалась. Напугал ее мой напряженный взгляд? Она быстро надела белую маску и исчезла в карнавальной сутолоке.
Такая я же маска, как у Анкарстрема, подумал я, пробиваясь через шествие. Такая же маска была на Анкарстреме, когда он застрелил Густава III в Оперном театре в Стокгольме. Я наступал на чьи-то ноги, получал тычки в бока и слышал злые крики, но я должен был догнать ее. Наконец я увидел черную шляпу и черный капюшон прямо перед собой. Я потянулся и сорвал белую маску. Мои глаза встретили свирепый мужской взгляд.
— Прошу прощения, — сказал я и получил в ответ какие-то немецкие ругательства. В этот момент я снова поймал ее взгляд. На этот раз, я был уверен, это была она, а не какой-нибудь директор из Дюссельдорфа. Она бежала прочь от шествия, в сторону портика базилики Святого Марка. Я следовал за ней среди туристов и уличных торговцев, увидел, как она скользнула под высокий свод с изображением Страшного суда.
Подбежав что было духу к церкви, я вошел в приоткрытые ворота. Внутри было совершенно тихо; ни шум карнавала, ни смех или крики с площади не проникали через толстые каменные стены.
«Почему она от меня убегает?» — подумал я и осмотрелся. Она не знает, кто я и чего хочу. Я двинулся в сторону алтаря. В сумраке под сводом висели лампады с ярко-красными свечками, а на потолке сверкала и переливалась золотая мозаика. Сладковатый запах ладана окутывал меня, и подобно четырем маленьким маякам мерцали восковые свечи, зажженные в память усопших душ. От алтаря доносилось приглушенное пение.
Я пошел вперед по широкому, покрытому дорожкой проходу между мощных колонн и дошел до средней части, расходившейся в две стороны крестом, — греческое влияние. Остановившись, я посмотрел в сторону алтаря. Там короновали дожей, под ним лежат останки апостола Марка, а за ним — одно из самых дорогих украшений христианства — запрестольный образ, усыпанный тысячами сверкающих драгоценных камней.
Вдруг откуда-то справа послышался слабый звук открываемой и закрываемой двери. Я бросился бежать по потертому мраморному полу, на котором шаги столетий оставили свои следы. Там впереди, в самом конце прохода, имелась узкая дверь. Я отодвинул щеколду, открыл дверцу и очутился в маленьком зале со сводом, открывавшим дорогу на открытую площадь. Далеко впереди я увидел фигуру в черном, бежавшую к набережной, к лодкам у дворца дожей. Широкая ткань билась у нее за спиной как крылья черной птицы, которая хотела взлететь, но не могла. Я кинулся следом, и в тот момент, когда, задыхаясь, я добежал, длинная узкая гондола отчалила. Гондольер, стоявший на корме, направлял лодку по черной воде спокойными, умелыми движениями. Других свободных гондол не было, катера-такси пропали. Я стоял в нетерпении, наконец остановилась гондола, и какие-то американки с хохотом и криками неуклюже выбрались из нее.
— За той гондолой, — сказал я гондольеру по-английски.
Он улыбнулся и покачал головой:
— Nicht verstehen[3]. — И снова улыбнулся?
Я показал пальцем на убегавшую гондолу, которая едва виднелась на воде, а потом — на себя самого и крикнул: Pronto! Vitesse![4]
Тогда он наконец понял и, снова улыбнувшись, направил свое судно. Ревнивый любовник, подумал он наверняка. Страсть, страдание. Не в первый раз гондолы преследовали друг друга на темных водах Венеции по такому поводу.
Я сидел, откинувшись на мягкую подушку, вдыхал запах воды и моря, слышал, как журчит вода под штевнем и веслом гребца. Нет другого такого транспорта, на котором будешь ближе к морю и поверхности воды; у меня возникло ощущение, сходное с тем, что я испытывал в детстве во время походов на байдарке по озеру Вибю. И я улыбнулся про себя и над самим собой. Вот сидит тихий и хорошо устроенный в жизни антиквар из Стокгольма и преследует в гондоле Весну Боттичелли на черных водах Венеции. Но тут я снова стал серьезным. Почему же она так испугалась? Испугалась настолько, что убежала.
ГЛАВА XIII
Гондола, увозившая женщину из сна Андерса фон Лаудерна, казалась черной тенью, женщина, впрочем, оказалась не грезой, а живым человеком. Была ли она ключом к разгадке или не имела ничего общего со всей этой историей? Если бы я не увидел ее в метро вместе с Элисабет Лундман, никогда бы не подумал, что она существует в действительности. Андерс ведь отказался от своего рассказа о ночной поездке и идентификации «новой» картины Рубенса, заявив, что все сказанное было сочетанием спиртного, стимулирующих средств и перенапряжения. Сон, кошмар. Ничего более.