Как следует напугавшись, Катерина заторопилась – бабка отстала. Покатав младенца до закатной розовости, возвращалась уже молодая мама домой, толкала коляску перед собой по неровному асфальту и вдруг увидала, как поперек дороги выстроились несколько человек во главе с давешней старушкой. По виду – из тех богомольцев, что все лето осаждали Вьюшку, чтобы поклониться дому Крюковых. Пожилые и средних лет, чем-то схожие друг с другом – может, фанатичным блеском в глазах, может, тем, что, глядя на них, казалось, будто явились они из тьмы веков, из сказок про ведьм и леших. Заметив Катю, ткнула старуха в ее сторону пальцем, загомонили, заулыбались остальные, поджидая, когда докатит она до них коляску. И ведь ни обойти, ни объехать! Один путь к дому-то! Впервые молодая Крюкова узнала, что такое паника. Оказывается, когда ты переживаешь, что муж остановился поболтать с прыткими односельчанками, или когда ты видишь, как он целует продавщицу в палисаднике, или когда цыганская колдунья все твои мысли прочитала, или когда схватки начались, а машина не едет, оказывается, все это – еще не паника. Паника – это вот как сейчас, когда ты толкаешь коляску, переступая ватными ногами по нагретому асфальту, и понимаешь, что – все. Сейчас, вероятнее всего, тебя убьют. А может, и не убьют, но сделают еще хуже – оттеснят, отпихнут в сторону, отнимут ребенка, заберут, утащат в дремучий лес, к таким же фанатикам, где положат на одеяльце посреди полянки, будут кланяться и ждать, когда же неведомый Первый шаман передаст младенцу свои знания-умения.
Как назло, не сидели возле соседних домов местные долгожители, не возвращались с жатвы колхозники, не инспектировал территорию участковый Гаврилов – пусто было на улице, только поджидала впереди дюжина пугающих незнакомцев. Будь Катя в Светлом Клине – она бы не растерялась, сообразила, что ей делать: к любому дому подбеги, на любое крыльцо поднимись, заголоси – и выбросится народ из домов на улицу, и защитит, и поможет, и прогонит чужаков. Но тут, во Вьюшке, прожив полгода и даже уже родив ребенка, по-прежнему чувствовала себя Катя посторонней и бесправной. Кричать? Звать на помощь? Да что про нее люди-то подумают? Что жена бригадира совсем рехнулась? Тени собственной боится, на пожилых людей напраслину возводит?
Повинуясь какому-то внезапному наитию, подхватила Катя Данилку на руки и стремглав кинулась в боковую улочку-отросток. Построенные в этом году дома были пока не заселены, но спускалась улочка в нужном Кате направлении – к реке, к мосту, к цыганскому табору. Ведь не зря же говорила Лиля, что придет к ней Катерина еще раз, когда другого пути не останется!
Посидев в шатре минут десять, Катерина отдышалась, пришла в себя. Лиля поглядывала искоса, размышляла о чем-то, хмыкала, словно решала задачку, а ответ никак не сходился. Снова Катя, будто опомнившись, никак не могла взять в толк, почему вдруг ее потянуло в табор, как она оказалась в шатре у колдуньи, и снова боялась, сидела ни жива ни мертва. А потом Лиля ее успокоила – дескать, и муж уже проснулся, и отец на подъезде, да и гости незваные из Вьюшки убрались восвояси. Вот, собственно, и вся история.
– Гаврилов, – выслушав дочь, негромко окликнул Денисов местного участкового, – ты почто же допускаешь, чтобы всякие посторонние по селу разгуливали и жителей запугивали?
Зря, наверное, сказал. Во-первых, это были такие посторонние, которых обычному милиционеру и не выдворить. Во-вторых, Гаврилов обиделся.
– Ты, Федор Кузьмич, имей в голове тот факт, что я тут один на две деревни! – поджав губы, ответил он. – Если эта ситуация длится, как утверждает Екатерина Федоровна, несколько месяцев, то какого черта на моем столе до сей поры нет письменного заявления?! Мне о посторонних никаких сигналов не поступало! Люди приезжают в гости, по делам или, может, проездом тут бывают – что же мне, всех их задерживать?! Ты приди ко мне, просигнализируй, туды-сюды, поставь в известность – а я уж начну разбираться, кто кого запугивает и на каком основании…
Так, окутанные облаком возмущения, исторгаемым Гавриловым, добрались до дома. Толпа, издалека заметив возвращающихся, рассосалась в досаде на то, что все закончилось благополучно и, значит, нечего будет обсуждать всю следующую неделю, кроме результатов соцсоревнования комбайнеров и трактористов. Виднелась обочь дороги коляска, ее караулил странный типчик в очках и с взлохмаченными соломенными волосами, неподалеку стояла серая «Волга».
– Мать твою!!! – позабыв о том, что держит на руках младенца, завопил Николай. – Еще один! Да когда ж вы все сдохнете-то, когда ж в покое-то мою семью оставите?!
Ночью, часа, наверное, в два, полоснули по потолку лучи фар подъезжающего к дому грузовика, хлопнули дверцы, резко скрипнула калитка. Федор Кузьмич прытко поднялся с постели, сделал два шага к двери, навстречу грохочущим по сеням шагам, нажал на кнопку выключателя. Рывком распахнулась дверь. На пороге стояла страшная Катерина – безумный невидящий взгляд, черные, будто сажей намазанные пятна вокруг глаз, разметавшиеся нечесаные волосы, мужская куртка, накинутая поверх ночной рубашки, резиновые сапоги на голых ногах.
– Папа, Коля ушел! – шепнула она и схватилась за дверной косяк, чтобы не рухнуть. – Сбежал вместе с Данилкой. Вещи собрал, пока я спала… Его же кормить скоро, он плакать будет!.. Папа, он Данилкин чепчик забыл! Чепчик, папа!
Часть 3
Совхоз [24]
Пролог
До Старотимошкино Ванька от Кривой сосны добрался на рейсовом автобусе за полтора часа. Кривая сосна – это не населенный пункт и даже не официальное название остановки. Собственно, и остановку-то водителю здесь делать не полагалось. Но как-то уж так повелось – притормаживал автобус всякий раз, проезжая мимо приметного местечка с действительно на редкость кривым деревом, и практически не случалось такого, что никому не нужно было тут сойти или, наоборот, забраться в дребезжащий и помирающий от натуги на подъемах транспорт. Вокруг – самая что ни на есть тайга. За грибами сюда ехали, за ягодой, туристы временами шастали, охотники, рыбаки. Чем вдоль всей трассы собирать усталых, но довольных людей, уж лучше в одном месте всех высадить, а потом отсюда же и забрать. Вообще-то стройотрядовцам здорово повезло, что эта Кривая сосна поблизости от лагеря оказалась, всегда можно в райцентр скататься: в кино, в магазин за чем-нибудь вкусненьким или на почту – позвонить родным, отправить письма, купить свежих газет. Или в противоположную сторону – километрах в тридцати и пятидесяти соответственно находилось две деревеньки, Тимошкино и Старотимошкино. Обе деревеньки были маленькими, неприветливыми к чужакам, и днем там делать особо было нечего, но в обеих имелись клубы, а где клубы – там девчата, а где девчата – там и танцы. Правда, и пацаны имелись – угрюмые и ревнивые, но численность стройотрядовцев пока не позволяла местным принять какие-то решительные меры в отношении городских. Да и не баламутили студенты особо, чтобы их за это наказывать.
В общем, скучно было бы в лагере, если бы не оказалось поблизости неофициальной остановки возле Кривой сосны.
Свои сегодняшние дела Ванька рассчитывал закончить гораздо быстрее, аккурат к обратному дневному рейсу, и должен был вообще-то давно уже вернуться в лагерь, да вот не сложилось. Девчонка-парикмахерша, чей адресок ему подсунул Игорь, так сильно перестаралась, что… Короче, задержка вышла изрядная.
Родом Ванька был из-под Ульяновска, учился в Куйбышеве, в авиационном институте, и почему-то считался на своем курсе самым главным «ботаником». Что интересно – очков не носил, заумно не выражался, ночами не зубрил, с соседями по комнате в общежитии не нудил, в футбол играл не хуже Игоря. Разве «ботаники» такие? Может, все дело было в его стеснительности и деревенской угловатости, может, в тщедушном телосложении и хороших оценках по самым сложным предметам, а может, просто на всем курсе не нашлось кого-то, кто подходил бы на эту роль больше. Так или иначе, впервые в жизни Ваньке пришлось столкнуться с тем, насколько непоколебимым может быть мнение большинства. Даже ошибочное. Даже откровенно несправедливое. Что бы он ни сделал, как бы ни поступил, для окружающих это было всего лишь потугами «ботаника» дорасти до статуса человека. При этом не сказать ведь, что к нему относились плохо – скорее, снисходительно.
24
Совхоз (сокр. от «советское хозяйство») – крупное сельскохозяйственное предприятие. В отличие от колхозов (коллективных хозяйств), являвшихся кооперативными объединениями, созданными на средства самих крестьян, совхозы были государственными предприятиями, в них использовался труд наемных работников. Задачей совхозов в первые пятилетки Советской власти было в том числе объединение мелких индивидуальных крестьянских и коллективных хозяйств в крупную жизнеспособную структуру с целью ведения совместной деятельности. Посему в данном случае «совхоз» – это сокращение от выражения «совместное хозяйство».