— Что за письмо? — спросила Диана. Она тоже видела сияние, исходившее от Джорджа, и оно ее беспокоило.
— От Джона Роберта.
— Хорошее письмо, доброе?
— Оно… скажем так… милосердное. О, милосердие… да… что такое? Смотри, я его сейчас сожгу.
Джордж встал на колени у камина, поджег уголок письма и стал смотреть, как оно горит на квадратиках решетки.
Диана смотрела в изумлении.
Джордж вернулся, сел на софу, и Диана скользнула на пол у его ног, как она часто делала, и положила руки ему на колени.
— Детка, ты меня любишь?
— Ты же знаешь, что да.
— Тот, кто кричит на рынке: «Репа! Репа!», но не кричит, когда умрет отец, он с головы до пяток — продавец, ему дороже репа, чем отец![131]
— Ты сегодня настроен дурачиться. Ты думаешь про своего отца? У тебя странный вид.
— Странный, да. Я чувствую себя так, как будто меня сломали и воссоздали заново за секунду… вернее, за полчаса. Что-то такое… словно кровотечение… что-то сломано внутри…
— По правде?
— Нет-нет, я же сказал «как будто», это все только в душе. Что-то смыто… омылось кровью…
— Как Христос.
— Да. Да. Не меньше. Я сказал, что мир сегодня полон знамений. И Ящерка Билль умер. Царствие ему небесное. Так что, у меня странный вид?
— Да. У тебя лицо стало другое… красивее…
— Да, по ощущению похоже. Налей мне еще, детка. Маленький Джон запрыгнул в бидон[132]. Мы еще поживем, мы их всех побьем, всех переживем. Ты знаешь, что сегодня за день?
— Какой день?
— Тот, которого ты ждала.
— О чем ты?
— Ты хотела, чтобы в конце концов я пришел к тебе. Сломленный, побитый, отвергнутый. И вот я пришел.
— Ох, Джордж…
— Да, и я сломлен, побит и отвергнут, но это совсем не так, как я думал, это как триумф — с фанфарами, барабанами… факелами, фейерверками, огнями — это день освобождения, Диана, ты слышишь приветственные крики толпы? Они знают, что мы победили. Налей себе, дорогая, и выпьем за свободу. Они хотели разбить нас, но разбили только наши цепи. Мы уедем, правда, как ты всегда хотела. Ты хочешь? У меня хорошая пенсия. Давай уедем и поселимся в Испании, там жизнь дешевая.
— Джордж, ты взаправду?
— Да. Диана, это оно. Когда человек не может не сделать то, что нужно. Мы будем жить в Испании, под солнцем, свободные. Мы заживем на мою пенсию как короли. Ты единственная, кто меня по-настоящему любит. Ты единственная, с кем я могу разговаривать, чье общество д ля меня выносимо. Поселимся на юге, у моря, и будем наконец счастливы. Иди, милая, ляг рядом со мной. Просто обними меня. Я разгадал загадку, все разрешилось. Надо просто дойти до точки и сломаться, чего проще. О, как мне спокойно. А теперь я хочу спать.
И Джордж мгновенно уснул мирным сном в объятиях Дианы.
— Вы хотите сказать, что вы меня любите? — спросила Хэтти.
— Да, — ответил Джон Роберт.
— Любите как… как дедушка или как… влюбленный?
— Второе, — тихо ответил Джон Роберт.
Они дошли до этого далеко не сразу.
Когда Джон Роберт шел в Слиппер-хаус, у него не было четкого плана. Ему очень хотелось увидеть Хэтти. Он сердился на девушек за глупость и неосмотрительность, которые — в чем бы они ни проявились — каким-то образом способствовали его унижению. Он был одержим Джорджем и Томом и не слишком раздумывал над неразумными поступками девушек; его не обуревало желание выяснить все детали, разобраться и наказать; идея передать другим часть своей боли не казалась ему заманчивой. Он просто чувствовал себя в целом несчастным, раненым, осмеянным. Допрос, к которому он, разумеется, не подготовился заранее, казался ему скорее обязанностью. Он, конечно, заметил в клеветнических статьях упоминания о Перл, но поначалу и не думал искать в них правды и действительно, на что и надеялась Перл, отмел их как чепуху. Он даже поначалу не осознал той существенной детали, что Перл оказалась сестрой Дианы, так как он был слишком занят другими мыслями. Он не мог предвидеть драматических событий, которые развернулись в четверг вечером, и того влияния, которые они окажут впоследствии на всю историю. Только когда он начал задавать вопросы, все эти идеи сошлись воедино, проснулись пытливые сократовские[133] инстинкты и заставили его загонять собеседников в угол, срывать покровы с истины, еще больше распаляя раненый ум и пробуждая неумеренную жестокость. Когда он обрушился на Хэтти, это внезапное, совершенно новое ощущение возбудило его, а когда он сделал шаг по направлению к ней, его настигла внезапная воспламеняющая вспышка подозрений и ревности к Перл.
131
Эпиграмма Сэмюэла Джонсона (английский критик, лексикограф и поэт, 1709–1784), перевод С. Маршака.
133
Сократ — древнегреческий философ, считавший смыслом своей жизни поиски истины. Облекал процесс постижения истины в диалоги, состоящие из вопросов и ответов.