Многие мужчины прибегают к физическому насилию, но закрытые двери домов стерегут свои тайны. Джордж принадлежал к менее распространенному типу в том смысле, что насилие стало его фирменным знаком. Он самовыражался, подчеркивая свою агрессивность и плохой характер; из-за этого некоторые почему-то относились к нему терпеливей и больше прощали. Как сказал Брайан, Джорджу все сходило с рук. Некоторые, улыбаясь, описывали его поведение как «грубость à outrance»[31], другие не без оснований замечали, что неистовствует он весьма осмотрительно или ему просто везет. (Джордж тоже верил, что ему везет, и почему-то это не мешало ему представлять себя «обреченным быком, истыканным рапирами».) Причины, по которым человек постоянно прибегает к физическому насилию, загадочны; их не всегда удается изучить, поскольку у тех, кого насилие интересует с научной точки зрения, как правило, бывают глубокие психологические причины, заставляющие предпочесть одно объяснение другому. (В политике это истинно почти всегда, в психоанализе — часто.) Алекс говорила (сама наполовину этому веря), что Джордж просто слишком много пьет. Другие считали причиной Руфуса, третьи — Стеллу, иные — Алекс, иные — Алана. Были и другие теории: кто видел Джорджа латентным гомосексуалистом, кто — жертвой эдипова комплекса, кто — одиноким голосом протеста против буржуазного истеблишмента. Можно сказать, что изображение Джорджа красовалось на множестве разных флагов. Он же, хоть и не занимался систематическим объяснением своих поступков, все же порой пытался приукрасить свои выходки, отпуская намеки, придающие его поведению более интересный этический фон. Джордж чувствовал или притворялся, что его хаотический, необузданный характер в каком-то смысле реальней окружающих его чинных персонажей. Предполагалось, что он ближе к ужасной правде жизни, которую другие предпочитали игнорировать, и потому каким-то образом достоин сочувствия наравне с другими униженными и угнетенными. Я слышал однажды, как Джордж сказал про Брайана: «Он не понимает, до чего жизнь ужасна и до чего серьезна». Джордж употребил слово «серьезна» в своем личном смысле, но это очень важно. Я могу добавить, что затем он рассмеялся. В этом контексте Брайан, возможно, совершенно правильно сказал, что, зная Джорджа, начинаешь понимать террористов.
В качестве причины или оправдания называли также фрустрированное честолюбие, или, выражаясь проще, говорили, что Джордж злится, потому что он неудачник и знает это. Студентом он изучал философию, потом историю и археологию. Он закончил университет с хорошими оценками, но не попал на вожделенные академические должности. Он писал пьесы, которые никто не ставил, и, по слухам, стихи, которые никто не хотел печатать. Без сомнения, его пожирала зависть к людям искусства и мыслителям. Он занимался историческими изысканиями и часто называл себя археологом, хотя никогда не работал в поле — только студентом провел две недели на раскопках у Римской стены[32]. Он вошел в музейно-архивный мир, поработал в одном-двух местах, потом стал заместителем хранителя нашего эннистонского музея, где также получал стипендию как ученый-исследователь. Говорили, что он пишет какой-то значительный труд. Однако факт оставался фактом — Джорджу было уже за сорок, а он пока не опубликовал ничего, кроме «Краткой истории эннистонского музея». (Эта небольшая работа, еще доступная в магазинах, написана хорошо, но в силу тематики не представляет особой важности.) Джордж был на самом деле умен, он был живым, одаренным, подающим надежды человеком, в которого когда-то влюбилась Стелла и за которого она вышла замуж. (Глупца она не полюбила бы.) Но почему-то со всеми своими талантами он так ничего и не совершил. Вместо этого он занялся саморазрушением. Никто особенно не удивился, когда Джордж закончил свою карьеру музейного работника, расколотив коллекцию римского стекла.
Сознаюсь, что не могу предоставить вам универсального объяснения. Каждое человеческое существо отлично от других; эти отличия куда глубже, разительнее, причудливее, чем мы можем вообразить, и наше постоянное желание изобразить человеческую жизнь в виде драмы заставляет нас видеть «в одном и том же свете» события, у которых могут быть различные истолкования и разные причины. Конечно, человека можно «вылечить» (утешить, подбодрить, улучшить, встряхнуть, вернуть в более функциональное состояние и т. д. и т. п.) историей, состряпанной из его жизни, но это совсем другое дело. (Причем подобные истории могут исходить от врачей, священников, учителей, авторитетных друзей и родственников, а могут быть изобретены самим человеком или взяты из книг.) На самом деле мы гораздо более хаотические творения, и в нас даже больше грубого случайного мусора, чем утверждают искусство и вульгарный психоанализ. Понятие греха тут, возможно, больше подходит, чем научная терминология, и с той же вероятностью может оказаться целительным. Грех гордыни в жизни конкретного человека может быть малым или великим, а раненое тщеславие — мимолетным уколом булавки или саморазрушающей, даже убийственной одержимостью. Возможно, уязвленное тщеславие толкает на самоубийство больше людей, чем зависть, ревность, злоба или жажда мести. У Джорджа в душе была глубокая (хочется сказать — первородная, что бы это ни означало) рана, разъедаемая желчью от любой, даже самой крохотной, несправедливости или неудачи. Гордость, тщеславие и ядовитая обида затмевали ему солнце. Он воспринимал мир как заговор против себя, а себя видел жертвой вселенской несправедливости.
32
По всей вероятности, Мердок имеет в виду Адрианову стену — каменное защитное сооружение, воздвигнутое по приказу римского императора Адриана в 122–125 гг. н. э. и пересекающее всю Британию с востока на запад.