Обретя свободу большого города человек не избавился ни от явлений «театра деревни», ни от «зазеркалья провинции», ни от иерархии первобытной стаи, ни от одиночества отшельника. Свобода его заключена в выборе этих театров, лабиринтов, иных миров. Если в деревне или провинции житель не волен избавиться от психологического типа своего поселения, не зная жизни иной участвует в ней «искренне», даже не догадываясь об истинном положении вещей, то в Мегаполисе человек сознательно выбирает роль не живет «ролью» или «отражением», но играет ими. Строя собственные планы, выбирая карьеру он представляет, кем хочет стать и сознательно загодя надевает маску будущей роли которую желает сыграть. Создает image[226].
Выбирая круг общения, стремясь проникнуть в те или иные круги общества, он попадает в отраженное мнение этого круга, компании, начинает зависеть от него. Образуется шлейф «второй жизни», которых может оказаться превеликое множество: на работе это один человек, в кругу друзей другой, у любовницы третий, в мире собственных увлечений еще какой-то. Прямая дорога к раздвоению личности, источнику сложных психологических переживаний, внутренних конфликтов, ведущих к столь распространенной в мегаполисе депрессии. Человек страдает от стрессов, источников которых насчитывают десятки, среди которых столь специфический как отсутствие стрессов — «жизнь без событий». Общее психическое нездоровье гасится огромным количеством антидеперессантов, анальгетиков, успокоительных и прочей нервической химии. Потребление этих препаратов в большом современном городе на душу населения недалеко отстоит от ежедневной нормы выдаваемой больным в психиатрических клиниках.
Противоречивая роль психических заболеваний в Мегаполисе в том и состоит, что большой город больше ценит отличия, чем одинаковость. Отличия проявляются где-то в области эксцентричности, граничащей с ненормальностью. Словно демоны из глубин сознания возникает сонм психоаналитиков «корректирующих» личность не давая ей впасть в истинное безумие. Заменяют Я индивидуальным, «не таким как у других» комплексом который начинает восприниматься человеком как «истинное Я». Medicus — amicus et servus insanorum[227]. Болезнь становится основой личности, равно как источником всех остальных болезней. Заболевания делаются идентификационным признаком, будь то гомосексуализм или наркомания.
Возвращаясь к примеру с наркоманом — разве не болезненный поиск новых ощущений приводит к выбору искусственных заменителей впечатлений, к желанию незаслуженно ощутить высшее блаженство, «раздвинуть границы сознания»? Подобный эффект ранее достигался долгими духовными упражнениями или годами поиска и открытий. Сегодня можно заглотнуть «колесо» или «кольнуться» и увидеть фантастические миры сидя в грязной халупе, испытать невероятные путешествия и приключения не сделав и шага. Финалом такого желания новых впечатлений становится игра со Смертью в образе ее ипостаси — неизлечимой болезни. Сколь лицемерны потом жалобы ВИЧ-инфицированных наркоманов на свою злую долю, на судьбу случайно заразившую их смертельным недугом. «Случайно» заразится СПИДом не испытывая изначально подсознательной тяги к смерти невозможно.
Случаи заражения малых детей, даже младенцев в роддомах — обратная сторона той же медали. Проявление патологической тяги к смерти медперсонала, как «месть всему свету». «Преступная халатность» явление того же порядка, как сознательное заражение ВИЧ и венерическими болезнями половых партнеров. L’homme ne meurt pas, il se tue[228]. Мудрость болезни.
Серьезное заболевание независимого субъекта городской жизни становится его личной трагедией. Переживание трагедии в одиночку плата за обретение полноценной личности. Хочешь, разыгрывай перед собой и другими трагедию, драму, героическую пьесу, фарс, комедию, смотрись в зеркало alter ego, моли Бога, медитируй, призывай экстрасенсов, договаривайся с духами болезни, со Смертью и Судьбой, возмущайся, торгуйся, смирись, переплачивай за лечение, обращайся к светилам медицины, уезжай на курорты… Делай что хочешь. Ты свободен!