Утверждения подобного laudator temporis praesentis[73] не лишены резона. Без мастерства нет подлинного искусства, нет глубокого постижения, утверждения непревзойденных образцов, что являются мерилом всех последующих произведений. Без высшей классической школы невозможно движение авангарда, которому постоянно необходимо что-то отвергать и опровергать пытаясь «превзойти» (чаще всего безуспешно), поскольку соревнование с тысячелетним опытом занятие под силу только гениям.
«Венецианский период» наложил неизгладимый отпечаток на все Возрождение и западную цивилизацию в архитектуре и в живописи. Уже тогда тщательно хранимые «венецианские секреты письма» стали объектом охоты художников всей Европы. Дюрер открыл новую эпоху не только как великий мастер и основоположник нового стиля, он покусился на основу основ — цех, введя свободный набор учеников вольных покинуть учителя. Еще один удар по средневековым цеховым устоям Дюрер нанес написав и массово издав трактаты раскрывшие множество секретов живописи. Одним из стимулов к такому шагу великого реформатора изобразительного искусства была борьба с монополией на масляную живопись итальянских мастеров, сковывавшей развитие искусств в Германии.
Несмотря на сложность, метафоричность, аллегоричность и прочую туманность классического искусства оно устроено довольно просто, даже элементарно в динамике развития и постижения: «букварь — словарь — энциклопедия». Ученик постигает мастерство начиная с элементарного, впитывает знания и навыки, пока не перейдет качественную грань. Грань эта — способность создать самостоятельное творение, тоже складываемые от простого к сложному: замысел — эскиз — картина.
Основа универсальна, как текст сам по себе восходящий от простого к сложному по мере этого восхождения вбирающий в себя все больше правил построения текста. Правил создания красоты, гармонии, соразмерности частей и целого, формы и содержания. Чем прилежней новое творение следует высоким образцам, чем больше вбирает их в себя, тем больше насыщается смыслом, словно пустые ячейки огромной кассы заполняются разнообразными драгоценностями. Высшие смыслы в новом произведении возникают словно сами по себе, поскольку уже открыты гениями прежних веков, автор лишь дает к ним отсылку, прилагая новую интерпретацию или собственный смысл.
Словарь и энциклопедия в основе своей остаются букварем, поскольку организованы по алфавитному признаку, отличаясь лишь последовательностью сочетания букв в алфавитном порядке и объемом текстов. Поэтому классика имеет иерархическую систему восприятия и постижения. Даже ребенок может понять фабулу картины «Персей и Андромеда» на уровне понятной ему сказки: принц спасает принцессу от дракона. Возможно ребенок окажется более правым, чем высоколобые критики трактующие ту же картину как «аллегории свободы, разрыв оков тирании в избавлении от химер прошлого посредством образа отрубленной головы Медузы Горгоны, подразумевающей необходимое очистительное зло гильотины». Изначально заложенное множество смыслов порождает многоуровневое восприятие уводя зрителя в чисто эстетические или интеллектуальные эмпирии. Потому одно и тоже классическую ораторию могли слушать и советские солдаты перед боем, и начальник немецкого концлагеря, и американские каратели во Вьетнаме. Потом каждый уходил за своим: одни клали жизни чтобы не было на свете концлагерей, другие шли «на работу» укладывать в печи крематориев очередную партию «неполноценных» третьи — расстреливать сотню-другую «краснопузых желтолицых».
Истинна классики столь высока, затрагивает столь тонкие струны души человеческой, что почти не имеет отношения к современности, к ее морали, политике, нравственности. Воодушевившись классикой, человек больше веруют в правоту своего дела, поскольку классическое произведение «магический кристалл» — многогранник, в котором каждый при желании может нащупать сопричастную со своими мыслями и чувствами грань. Классика вызывает слишком высокие чувства, пробуждает в душе слишком возвышенные стремления, поэтому будет востребована всегда при любом режиме, строе, формации. Говорит о вечном, смыслы ее вечны, приложимы к любому времени и реальности[74].
Достаточно мастерски вложить их, согласовать в новом творении и «вот вам рецепт шедевра. Творите мальчики. Non fingendum aut excogitandum, sed inveniendum, quit scientia antiqua faciat aut ferat»[75].
Необходимо пройти все ступени, приобщиться ко всему, прежде всего к древнему цеховому духу что и есть «дух древности». Самому стать частью этой древности. Только на склоне лет доказав тысячу раз свою профпригодность получаешь из рук академиков «право на творчество», когда творить уже особенно не хочется. Мастер встает на место выпавшего от ветхости куска мозаики, и картина вроде бы остается прежней. Заменивший умершего новый мастер становится главным творением традиции. Культура воспроизводится но ничего не меняется. И ей не надо меняться столетия назад достигшей совершенства, и изменяться не должна, лишь обязана оставаться «живой» (воплощенной в мастере) и насыщать собой все остальное.
74
Не случайно во время Второй Мировой Войны нацисты охотились именно за произведениями классического искусства. Конечно играла роли их огромная коммерческая стоимость, но «завоеватели мира» собирались не торговать ими, но выставлять как образцы «арийского искусства». Столь же активно шедевры классического искусства приобщали к своим трофеями союзники и коммунисты.
75
(лат.) надо не выдумывать, не измышлять, а искать, что творит и приносит древнее знание. Парафраз выражения Френсиса Бекона: Non fingendum aut excogitandum, sed inveniendum, quit natura faciat aut ferat — надо не выдумывать, не измышлять, а искать, что творит и приносит природа