Всякому революционеру разжиревшая толпа ненавистна больше, чем тираны. У серой толпы свои художественные фабрики: дома моделей, ювелирные мастерские, мебельные, обойные, керамические ателье живущие соками «богемы», ее находками и открытиями, ее массой дезертиров не вынесшей испытания бедностью. Мода и роскошь приносят невероятный не сравнимый с оборотом художественного рынка доход. Потому что фабрика — производство массовое.
Диктатура моды самая свободная из всех диктатур, потому самая непреодолимая. Диктатору еще можно сопротивляться, моде — нет. Просто не сыщешь в магазине ничего иного разве что моду прошлогоднюю или раритет. «Париж» диктует свою моду всему миру, состригая купоны не хуже доходов с далеких колоний. Революция импонирует моде до поры пока революция только в искусстве. Ведь мода живет обновлением, ей необходимо обесценивать груды поделок еще вчера бывших «ультрамодными», чтобы продать коллекции нового сезона. Время от времени моде необходимы радикальные смены стиля…
Но мода не только тряпки, пудреницы и зонты. Не только шлягеры, рестораны, варьете, дансинги, синематографы. Модными становятся писатели и художники причем независимо от их направления. Модным может стать и Достоевский, и Пруст, и Сименон, и Пикассо, Хемингуэй как, впрочем и сотни взлетевших на вершины и забытых. Формально никакой «продажи души» художник не совершает. Вовремя «открытые» искусствоведами, галерейщиками, издателями они при жизни объявляются гениями, «на следующий день просыпаются знаменитыми». Они омываемы неожиданно пролившимся «золотым дождем», их приглашают в салоны львицы высшего света известные «коллекционированием гениев», их дружбы ищут политики, небескорыстно конечно, но политики — «сильные мира сего». Коморку можно поменять на просторную студию, жить можно в «нормальной» квартире превращающейся в салон искусств. Вроде больше не надо искать куска хлеба и все время можно посвятить творчеству. Но приемы, банкеты, визиты, вернисажи, выставки, презентации! Надо быть на виду чтобы больше продаваться, чтобы первый всплеск популярности не оказался последним. Не корысти ради — ради торжества собственного искусства. Ради столь высокой цели можно брать заказы от правительства, салонных львов, банкиров, политических деятелей. Однако донаты начинают диктовать свои вкусы, волю, взгляды художнику. Поначалу ненавязчиво, в виде «пожеланий».
За произведения нужно драть с разжиревшей буржуазии три шкуры, с нее не убудет все равно потом перекупщики накрутят цены вдесятеро, неслыханно обогатившись на его гении. А деньги? Что ж деньги можно вкладывать в искусство, в том числе раритетное, во все чего коснулась длань искусства: загородные дома, виллы, богатые коллекции, шикарные ювелирные изделия, редкости. Так незаметно гаснет любая революция в искусстве, погрязая в богатстве и роскоши. И художник с удивлением озирается вокруг не понимая как же это произошло, как свершившаяся революция, его личная революция привела его в ряды тех, с кем он так отчаянно боролся.
Но чем изобильней богатство, чем пышнее роскошь бьющая в глаза только что сошедшему на вокзале новичку с мольбертом подмышкой, тем сильнее желание ее взорвать. Ira facit poetam[79].
Не удивительно что революции все время происходили. Гений всегда одиночка, революционер никогда не бывает один. Парадоксальным компромиссом революции и гениальности становятся новые направления искусства опровергающие «старые школы». Новое направление — новая идеология. Революция по сути не столь отвержение старого, сколь созидание нового. Революция всегда учение подобное учению Христа. Все начинается с манифеста даже если это манифест анархизма. Революцию делает новый стиль.