Революция всегда центробежна, поскольку вся она — максимализм предполагающий вселенский размах. Всякое новое направление искусства разлетаются по миру подобно искрам фейерверка. Полпреды, уполномоченные новой культурной революции все те же художники в свое время прибывшие в Париж покорить Мир. Поварившись в бурлящем котле, пройдя жесткие штудии, «партийные школы» нового искусства они приобрели новый взгляд на жизнь, на мир, культуру, вселенную. И вот уже усаживаются в вагоны и спешат обратно на родину устраивать «революцию на местах», провожаемые удивленным взором вновьприбывших. Ветераны Парижа несут домой не отпечаток венецианской матрицы, они Прометеи — носители негасимого огня поджигающего мир, чтобы тот возродился вновь как феникс.
Но и вновьприбывшие не так просты. Провинциалы не пустышки, не порожние сосуды жаждущие наполниться до краев и переполниться мастерством. Это личности которым тесно, душно в их провинциальных мирках, их гонят в путь их мысли, их талант, их необычность. С собой привозят не только себя но и срез своей родины, языка, обычаев, самобытной культуры, обломки которой станут сухими дровами в топке разгорающейся культурной революции. Грубая статуэтка черного дерева вышедшая из рук ремесленника в далеком Сенегале, может быть объявлена в Париже культурной ценность выше Мадонны Рафаэля. В определенный момент, конечно, в миг острой нехватки новых эстетических норм.
Как всякая столица вбирающая и выталкивающая вовне живую кровь, Париж подобен бьющемуся сердцу творящему вселенский круговорот крови искусства (антипод крови искусственной). Заставить биться такое сердце может только очень мощный импульс, и имя этому импульсу Революция. Основой искусства Парижа становится не классический текст, но послание Миру, message[80]. Сверхидея, транстекст, «культурная бомба» способная взорвать старый мир, старые взгляды на искусство, культуру, саму Жизнь. Изменить ход истории и цивилизации.
В свое время обретение реалистичности живописью, прочие открытия искусства Возрождения став de facto отвержением иконописи, всего пласта религиозного искусства производили не меньший взрывной эффект. Довольно быстро новый стиль «ушел в античность», стал косной структурой классицизма, опровергаемой барокко, рококо, реализмом. «И так весь мир вертится».
Художники Ренессанса отвергали старые формы, смете с ним и сами каноны религии подготавливая Реформацию, но сами все еще отстояли от политической борьбы, поскольку политика творилась не «массами». Хотя уже злели зарева первых революций, но сферой художников оставалась только сфера искусств, тоже весьма рискованная, поскольку время от времени инквизиция сжигала дерзкие полотна, иногда и их авторов.
«Новая богема» привнесла в искусство злободневный «политический уклон». Давид стал глашатаем революционных идей, получая политический заказ на картины прямо с трибуны конвента.
В 20-е годы ХХ века членство в объединении сюрреалистов означало членство в компартии, а исключение из партии коммунистов означало автоматическое исключение из рядов сюрреалистов. Совершив переворот гении, конечно, переругались. Одним из первых покинул ряды Дали ценивший свой коммерческий успех выше иных. Но уже будучи миллионером гений с тараканьими усами до конца дней продолжал числить себя коммунистом правда иногда признаваясь и в своих симпатиях и к фашизму. Для сюрреалиста выбор коммунизма оказывался в первую очередь шагом эстетическим — поскольку отождествлял себя с грядущей революцией, освобождением масс, следовательно освобождением «коллективного бессознательного». И это направление было объявлено в официозной Москве чуть ли ни главным жупелом буржуазного вырождения и упадничества!
Пикассо до самой смерти поддерживал различных леваков. Но не деньгами — исключительно собственными картинами, передавая из рук в руки свои холсты, что оказывались надежней и ценней любого банковского чека, поскольку росли в цене с каждым днем. А сколько направлений создал Пикассо! Все его творческие периоды порождали новые школы и направления вроде кубизма, а неистовый Пабло все бросал, уходил в иную сторону соревнуясь с созданным, сторонясь собственных старых «периодов» как нового академизма. Гений всегда выламывается из любых рамок, даже самим сотворенных. Но как говорил пушкинский Сольери: «наследника нам не оставит он».
Суть богемы не в свободе высказываний, не в спорах, не в состязании. Истинный смысл ее существования в обмене идеями на самом разном уровне, погружении в среду, абстрагировании от жизни «вовне» и продуцирование, продуцирование, продуцирование. Ничего не напоминает? Вот именно — мозг. Получающий информацию, разгоняющий ее во взаимное подергивание миллионов нейронов и неожиданным образом выдающий мысль. Так и богема постоянно поглощает все касаемое искусства, генерирует художественные идеи в виде потока произведений. Хотя каждый художник в ней индивидуален — заурядность бесполезна и вредна для генерации нового — каждый создает присущее только ему, но в каждом произведении есть отблеск общего дела, коллективного художественного процесса, высшей формы коллективного творчества. «Богема истинная» порождающая свои отражения в виде разгульных богемных компаний посредственностей, пытающихся копировать гениальность, но не понимающих что можно продуцировать идеи не пья вина, не потребляя женщин и наркотики — в строгой, почти лабораторной холодности обмена идеями. Не столь важно как работает мозг, важно насколько велики мысли зарождающиеся этом мозге.