Следует напомнить еще раз что «объединения художников» присуще любому виду культурных столиц. Ведь в «Венеции» главный организатор — цех, в Париже — «коммуна» ныне превратившаяся в профсоюзы и «творческие союзы» жестко стоящие на защите «авторских прав» своих членов. В «Москве» — государственные творческие союзы, распределяющие заказы и блага от государства.
По тем же законам свободного рынка должны возникнуть финансовые монополии с неизменными контрольными пакетами акций, корпоративной этикой, советами директоров, менеджментом. Современными корпорациями, главная целевая установка которых — деньги, прибыльность. Не важно в сфере нефти или шоу-бизнеса. Художественный процесс организовывают корпорации, оттесняя на второй план кустарей занятых саморекламой. Хотите «раскрутиться», предоставьте это профессионалам от рекламы все равно в вашем искусстве реклама главное, так зачем лицемерить. Отдайте нам коммерческие функции творчества, мы умеем торговать, а вы будите творить… по нашему заказу. Издательства-монстры обзаводятся своими армиями авторов, и неизвестно уже какая часть текста написана возведенной на читательский Олимп «звездой», какая «литературными неграми»[112]. Крупные аукционы имеют свои батальоны художников, скульпторов, ювелиров. Основное занятие продюсеров — «деланье звезд»…
Как и в «Москве» организовывать, управлять искусством начинают люди и процессы весьма далекие от искусства. В лучших традициях диктаторов, продюсеры предпочитают иметь дело не самими творцами, а «с массами», поскольку «массы» самый большой сегмент рынка. Массы во все века и тысячелетия еще со времен античных требуют panem et circenses[113]. Спрос рождает предложение, но реклама создает спрос.
«Благодаря вседозволенности, бизнесу на пороках, на «низменных страстях» происходит упадок нравов!» — извечные доводы критиков-моралистов. Смотря с чем сравнивать. Уж не с Римом ли эпохи упадка? Благодаря свободе рано или поздно восторжествует принцип: «Quae fuerunt vitia, meres sunt[114]». Разрешение вечного спора о властвующих в шоу-бизнесе «диктатуре рынка» и «диктатуре рекламы» формирующей массовые вкусы, лежит вне этого противопоставления. Внутри парадигмы спор неразрешим, поскольку оба понятия взаимозависимы. Аналогично имперскому искусству где идеология насаждается в массы, а массы редуцируют эту идеологию активно потребляя плоды имперского, в том числе и колониального могущества.
Будь все так скверно, как утверждают моралисты, на рынке преобладали бы порнография, насилие и садизм. В конце концов признанные сегментами рынка «искусства порока» пребывают на уровне резерваций — «специализированных магазинов». Их нельзя приобрести в супермаркете, где делают покупки всей семьей, их нельзя потреблять открыто.
Хотя приобрести и потребить не проблема. Спрос на них широк в тоже время носит полулегальный характер. Причем не столько за счет запретов властей или недремлющего ока «бдительной общественности» сколько из-за поведения самих потребителей. Вкус «запретного плода» — немаловажный бонус к банальной дешевой порнографии, потому основная масса потребителей не склонна афишировать подобные покупки. Как не старайся нарочно развратить общественный вкус он все равно не упадет ниже определенной планки[115]. Рынок быстро затоварится.
Ортега-и-Гассет в «Восстании масс» первым указал на американские корни («нью-йоркские» — в терминологии данного текста) феномена массового искусства. Практически с момента образования США отличались самым высоким в мире уровнем жизни. Здесь впервые в новейшей истории (вспомним Голландию) возник массовый платежеспособный спрос на искусство, сформировав массовый рынок искусств. И искусства стали массовыми, сиречь «коммерческими». В первую голову «виноват» Голливуд, но не только он. В «литературе» наступило засилье детективов, триллеров, дамских романов. Танцевальных шлягеров и «розовых хитов» в музыке, комиксов в изобразительном искусстве, шоу в театре, бесконечных сериалов и квизов на телевидение. Вот основной спектр «рынка массового искусства», а вовсе не подача публике грубого насилия вкупе с порнографией. Никто иллюзий не питает: как покупатели потребляющие разнообразие рынка на манер fast-food[116], ни художники этот «фастфуд» фабрикующие словно тинейджеры у плит в Макдональдсе. Хотя художники получают несколько большую плату за труд чем продавцы еды, в сущности мало от них отличающиеся.
«Нью-Йорк» воспроизводит обывательские, провинциальные вкусы, на их удовлетворение ориентирован, поэтому не может стать «новым Парижем». Не может создавать новые образцы высокого искусства. Впрочем, исходя из своей концепции искусства «Нью-Йорку» какое-то глубинное наполнение не требуется, поскольку что угодно можно объявить «новым открытием в мировом искусстве» и с помощью массированной рекламной кампании навязать симулякр всему миру. И за руку никого не поймаешь поскольку по окончании сезона продаж ходового товара рынок выдвинет следующую новинку, соответственно свергающую, отправляющую на свалку все предшествующие «модели». Нью-Йорк продает не искусство, но его торговый image[117].
112
Понятие «литературный негр» ввел обитатель богемного Парижа чревоугодник и ловелас Дюма-Отец. Примечательно, что на судебном процессе, затеянном его главным «негром» Маке, Дюма не отрицал авторства последнего «Трех мушкетеров» и «Графа Монте-Кристо» — «жемчужен собственного творчества». Лишь доказывал, что эти романы опубликованные под авторством никому неизвестного Огюста Маке так бы и остались втуне, а их действительный автор не получил бы таких гонораров, какие он поимел в качестве «негра». Современный «раскрученный бренд» порождение «нью-йоркской» ветви парижской богемы.
115
Развратить можно только «невинного дикаря» не видевшего раньше публичного разврата. Например, бывшее пуританское «общество развитого социализма» где не было и не могло быть рыночной культуры потребления.