Самостоятельной, следовательно самодостаточной личности в деревне нет места. Как говорилось это обреченный на изгнание изгой. Только вся сельская община в своей совокупности образует единую самодостаточную личность, целой купностью своих членов. Коллективная жизнь в возможных вариантах демонстрирует жизнедеятельность этой «общинной» личности: на сходе деревня — коллективный мудрец когда «глас народа» становится «гласом божьим», на праздниках все как один — ухарь, удалой молодец, и поплясать и покалякать, ближе к вечеру горький пьяница, ближе к ночи драчун.
Праздники определенные основными циклами воспроизводства (окончание сбора урожая, свадьбы, первая борозда, сев, похороны, рождение) предоставляют возможности «слиться в экстазе». На празднике ранее разделенная на роли труппа становится единой толпой. «Слияние» дает возможность на время не играть свою роль, просто вести себя как все окружающие, держась установленного порядка. Более того один — два раза в год можно устроить карнавал, скрыть под личиной беса или черта свое истинное лицо, играя роль воплощенного в маске порока, отказаться от разыгрывания собственной роли. На время отдохнуть не только от тягот труда, но и от тяготы игры социальной роли. Обрести свободу делать что угодно… в разумных пределах и на очень короткий срок разумеется. Карнавал масочным действием пародирует истинное социально-театральное действо, своей условностью снимая напряженность игры-жизни. Праздник делает всех эмоционально равными словно новорожденные младенцы, тем самым возвращая в детство лишенное чувства социальной ответственности, лишенное «греха» (и его маски) к акту рождения личности.
Но праздников в деревне слишком мало. Ровно столько, чтобы взять роздых от трудов правильных. Ровно столько, сколько позволяет сельскохоязяйсвенный цикл. Примерно в такой же пропорции существуют беды. Как естественные: смерть, болезни, так и «непредвиденные» но вполне прогнозируемые: засухи, неурожаи, пожары, или невзгоды приносимые внешним миром (из-за «границы вселенной») — войны, эпидемии, притеснения властей. В каждом случае реакция на них строго подчинена правилам, традициям, ритуалу. Usus tyrranus[141]. Никакой свободы выбора действия, следовательно — никакой личной жизни.
Времени на «праздность» остается немного, заменой «праздности» выступают театральное действо. Метаниям, психологическим переживаниям отнимающим много времени и сил у каждой отдельной личности, противопоставляется расщепление цельной личности на отдельные составляющие, приобретающие характер «ролей». Все фигуры в деревне персонажи для других — считающих себя более или менее «нормальными». Персонажи играют свою характерную роль доставляя другим эмпатийные чувства. Однако подавляющее большинство «других» (совокупность масок), обычно относящихся к такому поведению с осуждением, никогда не давая тому или иному «пороку» возобладать.
Коллективное осуждение порока и поощрение добродетели предотвращает длительную душевную борьбу, терзания ставя в финале пьесы точку коллективного мнения. Парадоксально коллективное осуждение не исправляет человека, но только заставляет его сыграв роль удалиться со сцены, отойти в толпу зрителей уступив место следующему «пороку». Чем лучше сыграна роль, чем сильней проявлена главная, характерная черта маски, тем выше удовлетворение публики.
«Пьяница» должен упиться в грязь, изваляться в луже на глазах всей деревни, пока жена его не утащит домой. О проступке будут судачить месяц да так что не только провинившийся глаз от стыда на соседей не посмеет поднять, но и его жена и домочадцы. Долго еще будут ему поминать «тот случай».
«Скупердяй» должен уж очень сильно пожадничать, чтобы быть публично осужденным, чтобы люди цокали языками и руки не подавали. Должен «чахнуть над богатством», говорить «это моё», зная что в деревне «моё» в известной мере условно, поскольку «наше» всегда перевесит. Однажды не вынести осуждения, привести конягу чтобы сосед съездил в город — «моя-то лошаденка болеет». Да еще публично покаяться устроив щедрую «круговую».
Потаскушка время от времени должна «гульнуть ненароком», уличена законным супругом и отхожена вожжами, поднять вой слышимый и на другом конце деревни. В предупреждение всем иным женам. А их мужей имевших с потаскушкой грех, потупить очи долу и подозрительно молчать.