В «первичном» театре бытует фантастичность. Описанная выше фантастичность игры, театра — условного мира. Самая реальная психология в прямом смысле стоящая обеими ногами на земле являет удивительный пример искусственного мира. Ибо хорошая актерская игра уже искусство. За искусство игры расплачиваются не только деревенские дурачки. Приходится расплачиваться всем пейзанам, недаром слывущими у горожан мягко говоря «простаками».
На самом деле деревенские не в силах понять городской мир, поскольку он им не нужен. Все его тонкости, большей части на деревенский взгляд условные. С другой город демонстрирует явное превосходство, как и горожане, что заведомо умны как немцы, который как известно «обезьяну выдумали». Деревенский в городе прежде всего обостряет хитрость: «как бы городские умники не облапошили» и надевает маску простачка. Его «театр» скукоживается до «театра одного актера», он внимательно изучает всякого с кем приходится иметь дело и «ломает комедию». Если не «выигрывает» в этой игре, то чаще всего остается «при своих». Отсюда еще одно городское определение деревенских: «хитрованы». И «простота» и «хитрость» противоречиво соединенные в оном лице суть маски, сыгранные роли. Сторонним людям свою роль не открывают — не разомкнуть деревенский круг. Каково «истинное лицо» деревенского можно узнать только пожив в его селе известное время. В городе мы видим только простака, почти идиота.
Многие исследователи объясняют «деревенский идиотизм» инцестом, вынужденным обилием соседских близкородственных браков, ведущих к «сельской деградации», что имеет место. Однако всецело возлагать на генетику вину все же не следует.
Несмотря на внешнюю «примитивность» организм села не так уж прост и обладает огромным потенциалом жизнестойкости. Традиционно залогом выживания сельской семьи чисто математически было обилие детей как необходимый элемент наследования хозяйства, непрерывности его функционирования, некоторого избытка рабочих рук, эксплуатации старшими младших и других факторов. Отсюда высокая детская смертность, «естественным» путем выбраковывающая «генетический мусор». Еще одним «фильтром» был тяжелый труд оставляющий мало шансов ущербным. Вернее один шанс — занять место «дурака» или «чудака» если оно вакантно. «Относительное сельское перенаселение» добавляет к этим фактором отток в иные места «ненужного человеческого материала». Не нужного прежде всего самой деревне, что означает выбытие людей неспособных вести хозяйство. Дополнительную «селекцию» производили разнообразные несчастья помимо прочего способствовавшие притоку «свежей крови» в самом разнообразном виде. Сумма неблагоприятных факторов стохастически уравнивает тенденции генетического вырождения и прогресса, оставляя в конечном итоге наиболее приспособленные к жизни на земле биотипы.
Горожане представляющие деревню по поведению и облику деревенских, равно и по обрывочным воспоминаниям кратких наездов в сельскую местность — источнику чистого воздуха, прозрачных рек, зеленых лугов и лесов, кладезю копеечных продуктов «только что из-под коровы», вздыхающих, подобно древним, вспоминая сию идиллию: «O rus! Ouando ego te aspiciam!»[142]. «Городские» находятся в шорах стереотипов восприятия и оценки деревенских личностей что проецируется и на научные оценки сельской жизни, на стратегию отношений город-деревня. Жестко подчиненный циклу селянин менее волен в импровизациях и в мыслях на разнообразные отвлеченные темы. Темпы и ритмы его жизни совсем иные, к городским вывертам он не привык. Деревенский воспроизводит свой естественный для него образ мысли, горожанину кажущийся «излишне простоватым».
Деревенская жизнь оставляет человеку слишком мало от «полноценной личности». То есть немало, ровно столько, сколько необходимое ему для поддержания иерархии его семейных отношений, плюс «роль-характер» в деревенском театре-социуме. Не более. За эту жертву мы (горожане) должны благодарить нашего крестьянина будь он японцем, китайцем, индусом, русским, американцем или французом. Благодарить, за то что едим три раза в день.